Свой остров - Ааду Хинт

— Боже мой, Лаас!

— Иди погляди. Может, еще признаешь.

Лаас застыл на месте. И мать идет. Идет по дорожке, по желтеющим калужницам, вот она уже у колодца, теперь под яблоней. В тот момент, когда Лаас ощущает в своей руке теплую, дрожащую, загрубевшую от работы руку, мать вдруг начинает всхлипывать, и голова ее утыкается в плечо сына. Лаас в замешательстве. Наплывает что-то далекое, досадное, но оно рассеивается, заполняясь теплотой, и рука сама собой начинает разглаживать бахрому материнского платка, и так же невольно, оберегающе он еще нежнее и крепче прижимает к своей груди голову матери.

— Ну, чего ты там, сразу сырость разводишь, — смеется отец. Но мать и не слышит его.

— Вот ты и дома, — всхлипывая, говорит она. — И писем тоже мало писал, сколько за тебя тужить пришлось.

— Сама видишь, ничего с парнем не стряслось. Приехал на стройку десятником.

Лаас отпустил руку, и мать начала вытирать слезы. Она стояла перед сыном в запачканном переднике и рваном пиджаке, в котором топила баню, склонив чуть набок голову, и вот уже на ее лице появляется счастливая улыбка.

— И одет прилично и... Посмотрим, кто же из вас теперь выше, — говорит она, стараясь заслонить свою слабость шуткой.

— Ох, чего тут, — отмахивается отец, но все же становится — спина к спине — с сыном. И мать, которая достает отцу лишь по плечи, сияет.

— Смотри, старый, все говорил, что я коротышка, а сын-то с тебя вымахал...

...Маленькая девочка топает по полу, играет со своими куклами и прячется за Лаасом, когда ванатоаские мальчишки принимались ее дразнить...

— Бог ты мой, да ты же человеком стала.

Сестренка потупилась. У нее живые темные отцовы глаза и черные волосы. Она подает руку.

— Мама велела идти в баню. — И тихо исчезает, из-за полуоткрытой двери в комнату доносится громыхание подойника.

— Сколько же это ей лет? — удивляется Лаас.

— Конфирмацию прошла, да чего там эти годы...

Лаас помогает отцу стащить рыбацкие сапоги. Отец противится — измажешь дегтем руки! — но, когда Лаас поставил тяжелые сапоги в угол, сыновья забота пришлась ему по душе.

— Ах да, вот тут, не было ничего особого, и не знал, что привезти... — Лаас протянул отцу папиросы.

— Ну чего ты, сам не куришь, а...

Лаасу стыдно за свои ничтожные подарки.

— Я бы привез чего, но не знал, да и уехать из Таллина пришлось спешно. Подумал: дам денег, если мотор не выплачен, или на снасти... Прошлым летом вполне прилично зарабатывал.

Когда Лаас развернул кулек с конфетами, ему еще больше стало неловко. Почувствовал себя лицемером, который хочет на кусочек сахара выменять домашнее тепло и любовь близких.

Он бы чувствовал себя смелее, если бы дома меньше заботились о нем и были не такими добрыми. А то получалось, будто он все время влезает в какой-то долг, который невозможно вернуть. Тем не менее все это тепло кажется ему теперь столь приятным, что, если бы вместо обмана ему пришлось даже красть его, он бы сделал и это...

Веники распарены, деревянное корыто до краев наполнено теплой водой. Еще разок поддадут пару — и баня наполняется шлепаньем веников и кряхтеньем. И вот уже отец остается на полке один и просит помять ему жилы.

— Ага-ага, она самая. Ай-яй, теперь больше со стороны правой лопатки! Вот тут, тут, дави большим пальцем!

После чего следует болезненно-приятное покряхтывание. Когда сыновьи пальцы мнут его сухощавые, застуженные и вытянутые жилы, отец умиляется:

— Спасибо, спасибо, сын! Сразу видно, что своя плоть и кровь.

...Своя плоть и кровь, повторяет в мыслях Лаас. Значит, он все-таки не случайно явился на этот свет, по крайней мере хоть сейчас отцу от него какая-то помощь.

После бани они вчетвером сидят за столом, который он помнит еще со времен, когда едва доставал глазами до края стола, — сидят за тем самым, еще дедом сколоченным столом, едят теплый подовой хлеб и запивают молоком, и Лаас чувствует, что он здесь не случайный гость, не тот, кого могло и не быть.

Еще меньше не могла не быть Малль, молодая красивая девушка, которая, возможно, скоро приведет в дом Раунов примака...

Лаас смотрит на мать, родившую их обоих.

«Ты вели корове, псу лизнуть себя вели, поцелуем сын родной не удостоил...» — вспоминаются ему слова Суйтса[36] из «Керкокелла». И когда этот блудный сын возвращается после своих странствий по городам и весям и переступает родной порог, ему хочется быть особенно нежным с матерью, но проявляется это лишь в том, что он сидит притихший и послушный — каким некогда был маленький Лаас, который остерегал дедушку: «...не говори плохих слов, мама не велит...» Но, несмотря на огромное количество прочитанных книг, Лаас и сейчас еще точно не знает, где кончаются дурные слова и начинаются хорошие (вернее, те, о которых надо молчать, и те, которые следует говорить), поэтому он здесь, дома за столом, решает лучше помолчать.

— Ты все такой же неразговорчивый, — замечает мать. Она не говорит «бука», не говорит также: «Ну и скучно же станет с тобой когда-нибудь твоей жене», не говорит, что он «косноязычный», а произносит гораздо более мягкое слово. И Лаас благодарен ей за это.

— На работе я не молчу, там иногда, бывает, рассердишься, так что и лишнего наговоришь, потом жалеешь. А в общем-то да, прежде чем сказать, подумай...

— Да ведь все сначала думают, потом говорят, а ты, видать, только думаешь.

— Что там разводить разговоры, — пытается его поддержать отец. — Вон политики только и делают, что говорят и обещают, а много ли они при этом думают? Потом тебе же приходится быть тем чудаком, который с горечью пожимает плечами, мол, чего это я попался на крючок такому златоусту.

Ночью мысли Лааса скачут и мечутся, и он не находит себе покоя.

Кто он такой? Что такое истина? Насколько неподдельной была сегодня домашняя идиллия? И все же она выглядит ближе к подлинности, чем отдельные картины детства. Юула... Кийгариский Нигулас — жуткий, безумный человек — вся кровать в крови, полна еще живого, содрогающегося от страсти тела двух