Свой остров - Ааду Хинт

Они вскакивают и застывают в напряжении, словно две скрипичные струны, по которым кто-то нещадно пилит смычком. Но огни тут же исчезают, и машина проносится мимо.

— Я... — шепчет Мийя, и рука Лааса, впившаяся в тяжелый дубовый стул, расслабляется.

— И все равно ты не уйдешь со мной, — говорит грустно Лаас.

— Слушай, это же не делается... так сразу. У меня... ты не знаешь! Антон, он ведь с ума сойдет! Он отобрал у жены дочку и сына, решил, что я воспитаю их лучше. Сказать по правде, и не гожусь тебе в жены, буду со своим ребенком в тягость, обузой. Да и стара я для тебя.

— Боже мой, разницы-то два года. Ты и в семьдесят два будешь моложе меня, семидесятилетнего.

— Но я уже в сорок два буду старой женщиной, а ты еще молодым человеком.

В другом крыле дома хлопает дверь и слышны девчоночьи легкие шаги. Лаас и Мийя снова напрягаются, стоят, пока шаги не возвращаются назад.

— Знаешь, потерпи еще несколько лет. Я выращу для тебя Эне.

— Уж она-то выберет себе богатого торгаша — тогда я и для любовника буду слишком старым.

И опять тишина и безмолвие. Наконец Мийя берет его за руку.

— Ты все-таки нехороший. Где ты был пять лет назад!

— Пять лет назад для меня не существовало ни одной женщины.

Пищит и с шорохом пробегает на чердаке мышь.

— Мышка шуршит, — шепчет Мийя. Ее «р» мягкое и такое нежное, что Лаас невольно повторяет его. Ощупывает сквозь легкий халатик ее голое тело, оно пьянит его словно вино, и Мийю тоже вдруг охватывает дрожь. Они опускаются на кровать.

Когда они снова начинают различать что-нибудь, кроме себя, то оказывается, что луна уже выскользнула из комнаты и лишь узенький лучик света падает еще на одежду Лааса, которая валяется на полу.

— Уходи, мать и служанка, даже дети просыпаются очень рано.

— Они знают, догадываются о чем-нибудь?

— Нет, но мне страшно.

* * *

Въедливое дребезжание будильника режет слух. Лаас поднимается. Сквозь открытое окно в комнату задувает холодный ветер, занавески колышутся.

Быстро одевается.

Огромный темный чердак — он идет и идет по его песчаному полу, в который мягко проваливаются ноги. И тут перед ним нависла паутина, чем больше он ее рвет, тем сильнее она обволакивает его руки и лицо. И все равно он должен идти дальше. Начинает преследовать какой-то страх. Надо бежать, но руки и ноги словно задубевшие култышки, и глаза не видят, сколько бы он ни сдирал с них паутину. Страх растет, надо бежать как от чумы, сальные, липкие руки приближаются к нему, и тут он спотыкается, падает и не может подняться. «Мийя! Мийя!» — последним усилием выдавливает он из стянутого паутиной рта и — просыпается.

Черт побери! Вчера поздно вечером он несся на велосипеде из города, раньше найти инженера не удалось. Вечером кружил вокруг дома Мийи — окна ее были освещены, — однако сквозь занавеси всего лишь разок показалось лицо матери, самой же Мийи нигде видно не было.

Но он все равно стоял на улице под моросящим дождиком, пока не погасли огни, продолжал стоять еще и в темноте и только ночью, насквозь промокший, добрался до своей квартиры.

Куда? Зачем? Хочет ли она его видеть? А сам — женился бы он на ней? Получит в придачу и ребенка, переберется обратно в Таллин, найдет там работу.

Я как-то свыклась с Антоном, говорила Мийя, но вряд ли только поэтому. Детям нужен отец, свой отец.

А тем другим «добрая мачеха», уколол он тогда.

Ох, ничего ты не понимаешь, не будь детей, пошла бы за тобой на край света.

Лаас моется до пояса холодной водой и заставляет себя сесть за отчеты. Эти бумажки о количестве привезенного гравия и рабочих днях и без того уже запоздали. За шесть минут до половины седьмого он с ними справляется, быстро набрасывает на себя пальто и бежит на почту, едва успев к отправке утренней почты.

Вернувшись домой, садится за стол и достает с полки «Анализ» Курана. Однако мысли бегут от формул.

К счастью, в передней слышатся волочащиеся шаги. В дверь стучат.

— Есть ли у господина время позавтракать?

Он встает и идет вслед за сгорбленной, всегда печальной старушкой, которая каждое воскресенье ходит в церковь оплакивать своего единственного погибшего на войне сына.

Приземистый старичок встает со своего рабочего места, вокруг куски кожи, колодки и полуготовая обувь.

Лаасу привозят из дому продукты и дрова, жена сапожника готовит ему еду.

— Вчера вечером, когда вас не было дома, приходил вяраваский Сандер, из Кообассяяре. Справлялся, не нужно ли возить гравий. Сказал, что знает вас и вашего отца.

— Гравий требуется только на дорогу в Ансуметса больше никуда.

— Я тоже ему так сказал. Какой гравий теперь, среди лета. Сейчас господа носятся взад и вперед, и дороги же должны быть разглажены. Вчера тут супруг госпожи Мийи, великий коммивояжер, привез еще одного господина, но у себя поселить было негде, приходили сюда справляться о жилье. Хоть бы одну комнату. Нет у меня для них комнаты. Послал к Тууле.

...Муж Мийи. Лицо Лааса исказила гримаса, рот перекосило, словно туда запихнули нечто безвкусное, причиняющее боль. Но Лаас видит, что сапожник разглядывает его, и делает попытку улыбнуться, говорит сравнительно спокойно:

— Отдыхающие должны бы приносить пользу здешнему люду, что-то все-таки перепадает.

— Я от них ничего не видел. Прошлым летом у меня был один деятель — за десять крон грудной ребенок в доме. Ну прямо как с войны пришел или из сумасшедшего дома. Раньше восьми-девяти о работе и помышлять не мог, видишь ли, господину моя стукотня на нервы действует. С тех пор...

Неужели они что-нибудь учуяли? Такой ли уж он простодушный, этот сгорбленный, иссохшийся старичок? Раньше будто бы плавал на заграничном судне, на заработанные деньги купил себе дом, знает языки, сотс[38], волостной уполномоченный. Простодушной скорее могла быть его жена — но в этом маленьком поселке стоит упасть булавке, как об этом тут же все узнают.

— Но ведь сюда приезжают и богатые