Свой остров - Ааду Хинт

Теперь и Лаасу вспоминается, будто что-то слышал об этом. Чувствует на себе острый, пытливый взгляд матери, но не отрывается от чертежа и, склонившись над столом, проводит тушью длинную черную линию.

— Не верю. Бабьи сплетни.

Лаас по-прежнему ощущает на себе взгляд матери. Но затем слышит, как она встает и говорит:

— Я тоже так думаю, они ведь умные люди, зачем им портить свою жизнь. Если бы неученый человек жил бесчестно... но кого поставили учить других, тот уж знает, как жить.

Мать уходит. Лаас приводит в порядок телегу, запихивает в мешок сено, подтягивает у Кырба чересседельник и закрывает ворота.

* * *

— Гы-гы-гы-гы! — смеется господин Антон Саулин. Его голова и плечи при каждом громком «гы» сотрясаются. Звонок звенит третий раз, перерыв после спектакля кончился. На сцену поднялся хор, раздаются аплодисменты, дирижер кланяется, и звучит песня.

Мийя сидит впереди, через два ряда. Выглядит она прекрасно. Затем Лаас снова переводит взгляд на затылок ее мужа. На темном дюжем загривке резкая линия черных волос, сильные плечи уперлись в спинку стула.

...я любила своего мужа — всерьез. Тут никого не было...

...ты и сейчас, наверное, любишь его.

И тут Мийя поворачивает голову. Секунды две ее страдальческие глаза не сходят с него.

Но тут песня кончается, и раздаются аплодисменты. Кто-то, наверное, рядом с Антоном Саулиным шутит, и он снова как-то натянуто смеется. Говорит с женой, подвигается к ней поближе.

Мийя сидит неподвижно, слегка сгорбившись. Затем Саулин оборачивается, и Лаас ловит из-под тяжелых, чуточку нависших век смутный взгляд серых глаз. Лаас и Антон Саулин до этого уже поздоровались, муж Мийи снова медленно поворачивает голову, шутит по поводу убранства зала, что-то спрашивает у жены и опять — гы-гы-гы-гы!

Еще несколько песен и декламаций, скамейки сдвигаются к стене, публика отправляется в буфет, и оркестр располагается на сцене.

Мийя танцует с мужем. Лаас упрямо стоит возле двери, несмотря на то что всякий раз, когда они проплывают мимо него, во влажных глазах Мийи застывает странная мольба.

И Лаас танцует, теперь он уже умеет. С высокой светловолосой и белолицей девушкой, довольно красивой.

— Как вас зовут? — спрашивает он.

— Хильда.

— Хилья?

— Почему Хилья? Хильда.

— Извините. Не расслышал. Имена так похожи.

Мийя сидит одна, муж, видимо, курит в буфете. Лаас как-то скованно подходит к ней, ощущая на себе взгляды всего поселка. Они танцуют. Это какое-то опьянение. Муж Мийи входит в зал, они продолжают танцевать. Спина ее гибкая и нежная, ее маленькие груди утыкаются ему в грудь, а ее прерывистое дыхание обдает жаром его щеку.

— Мне так хочется поцеловать тебя, — говорит Лаас. Антон следит за ними. Лааса раздражает, злит его мутный взгляд, неподвижность его тяжелых век. Перед глазами возникает сцена любви Антона и Мийи. И у него вдруг возникает неприязнь к Мийе, к ее влажным глазам и спине, которую он обнимает.

— Как вообще дела у госпожи? — с издевкой спрашивает он.

Пальцы Мийи расслабляются в его руке, и сама она словно бы сжалась от его злых слов.

— Ты нехороший, — шепчет Мийя.

Как только он отводит ее на место, Антон тут же начинает прощаться со знакомыми. Мийя нехотя следует за ним. И они уходят.

Лаас снова танцует с высокой стройной девушкой, и, когда слышит, что Хильда собирается домой, идет ее провожать. Целует девушку, едва ли не насильно, ее отказ, наверное, ужаснул бы его. Возвращается домой, зажигает свет и пишет Мийе:

«Целовал девушку, которую зовут Хильда».

Кроме этого предложения, ничего на ум не приходит. Смехотворно, пошло! Представляет Мийю в объятиях мужа... «Иди ко мне! Иди ко мне!» — говорит она... Вряд ли она говорит так мужу, скорее всего отдается ему пассивно, тем самым еще больше подхлестывая его.

Ночь полна отчаяния. В комнате тесно, но на улице еще теснее, потому что каждый шаг по ней ведет к дому Мийи.

«...В кровати мясо и кровь вперемешку...» — будто ядовитая змея, извивается в голове коварная мысль.

У него есть топор, казенный, который относится к рабочим инструментам дорожного мастера, однако он не кийгариский Нигулас. У него нет права быть Нигуласом, потому что Мийя не его жена, а Антона Саулина. Это у Саулина есть право быть Нигуласом. Ему, Лаасу, лучше оставить топор в покое.

Он прочел много книг, в которых действует любовный треугольник, но здесь уже не треугольник. У Саулина была жена и дети, теперь это дети Мийи, у них есть также общий ребенок. Это еще шести- или семиугольник, если не больше, считая первую жену Саулина вместе с ее любовниками. Это уже какой-то дом терпимости, как сказал бы ванатоаский Яан. Таковы господские браки...

Но ведь он, Лаас, никакой не господин. Скорее, Мийя и Саулин господа. И Хилья, в особенности ее мамочка относятся к господам. Зато Хильда, которую он, провожая сегодня домой, насильно поцеловал, уже не господского рода... Будь у Хильды время и деньги...

Молодой Вертер покончил с собой. Мартин Иден, Эмма Бовари и Анна Каренина поступили так же. Он с собой не покончит, и Мийя никогда не наложит на себя руки.

Он пытается продолжить письмо, но и теперь дальше написанного неловкого предложения: «Целовал девушку, которую зовут Хильда» — дело не подвигается. Заменяет «девушку» на «девочку», затем на «барышню», однако и это его не удовлетворяет. Наконец, когда и остальные слова заменены другими и снова зачеркнуты, он кладет листок без подписи в конверт и ложится в постель, такой усталый, будто выполнял бог весть какую тяжелую работу.

Бабушка учила его читать, писать не научила, потому что сама не умела. Видимо, занятие это (несмотря на образование) осталось и для внука чересчур трудным.

Наутро он проснулся поздно. Звонили церковные колокола. Он кладет письмо в книгу «Саламбо» и спешит в библиотеку. Это безопасное место их встреч. Мийя до замужества работала здесь, теперешняя библиотекарша была ее подружкой, которая, правда, кое о чем догадывалась, но они надеялись, что не очень. Лаас читатель усердный, ничего удивительного в том, что они с Мийей иногда тут сталкиваются.

Мийя уже здесь, ей удается