Свой остров - Ааду Хинт

— Мийя! Мийя! — шепчет он и бросается навстречу. И тут же все исчезает — лишь наплывает и наплывает туман.

Почему? Почему она не приходит?

Его охватывает отчаяние.

Хочет освободиться от него? Из тумана словно пышет кровавым паром, который забивает глаза и рот. Он перелезает забор, идет по меже, затем вдруг ему кажется, что она пришла, и он бежит назад, на край леса.

Не может быть, чтобы она не пришла или не хотела прийти; наверное, что-то случилось. И он решает подождать еще с полчаса.

И тут, вглядываясь в движение секундной стрелки, он слышит ее шаги, совсем тихие, но не с той стороны, откуда он их ожидал. Оглянувшись, видит ее рядом, между сосен.

Они смотрят друг другу в глаза.

Луна прояснилась, и тень большой сосны начинает отступать. Пролетает ворон. Они прижимаются друг к другу.

— Кто-то... — И отталкиваются.

— Нет, наверное, белочка или упала шишка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Я не могла прийти. Ребенок все время просыпался. Вдруг он и сейчас проснулся — и будет искать меня!» И руки ее, устремленные к дому, дрожат.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Нет, я еще немного побуду. Ты долго ждал меня? Думала, что ушел, но все же пришла.

— Мийя, ты... Хорошо, хорошо! — И взгляд его утопает в ее больших темных глазах. Вдруг ему представляется, что он в церкви и Мийя — неземное существо. Он падает на колени и, не смея глянуть вверх, обнимает ее ноги. — Мийя, Мийя! — молит он, от душевного волнения на глазах выступают слезы.

— Ну что ты, что ты... — И он чувствует, как ее мягкие руки гладят его волосы. — Что с тобой?

— Любимая!

— Что с тобой? — Она наклоняется над ним.

— Ничего, я так счастлив, и ты такая прекрасная.

Она опускается на колени. Влажные губы касаются его волос, лба. И вновь сливаются их уста. Опьяненные безумным желанием, он пытается раздеть ее. Но она вдруг пробуждается.

— Нет, нет... послушай... нет. — И отводит его руки.

Его охватывает стыд, он запинается:

— Да, я хочу тебя, но не так, не здесь.

Бредет домой, переполненный счастьем, и видит перед собой Золотые ворота.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ночь. Такие ночи они уже проводили.

Ее хрупкое тело дрожит.

— Мийя! Мийя! — шепчет он. Ласкает ее, гладит бедра, целует ее мокрые от слез глаза.

Плач утихает, лишь слезы катятся по ее щекам.

— Это так ужасно! — шепчет она наконец. — ...Ты не представляешь.

Что-то сдавливает ей горло, голова гудит, мысли разбегаются тысячью кругов. Кольцо сдавливает палец, на столе фотография Антона. Она судорожно цепляется за руку Лааса и целует его со всей страстью.

— Ты не уйдешь, нет!

— Но я и не ухожу!

— Ах, ты все равно уедешь, я тебе надоем...

— Ты мне надоешь? Ты? Я никуда не уеду, останусь тут. Я говорил в управлении, как только дорожный мастер уйдет, меня возьмут на его место.

— Значит, ты получишь это место — они обещали?

— Да, конечно, уже через неделю. И я переберусь туда.

Из соседней комнаты доносится сонный, полувсхлипывающий голос:

— Мама, мама!

— Подожди, я сейчас! — Она оправляет себя, и ее стройная фигура бесшумно исчезает в другой комнате.

— Мама, где ты была? — спрашивает проснувшийся ребенок.

— Я нигде не была, мама выходила на улицу. — Голос по-матерински успокаивающий, а Лаасу кажется, будто это говорит кто-то чужой.

— Ты будешь баиньки?

— Да, но и Лаури тоже должен баиньки...

Лаасу вспомнилась ночь — две недели тому назад, — когда Мийя в этой же комнате впервые отдалась ему. В ту ночь они забыли обо всем, опьянели друг от друга, и страх пропал, и их едва не застал рассвет. И после все дни были такими же чудесными. И тогда ребенок проснулся и позвал мать. Падающий в окно узкий лучик луны освещает на столе фотографию мужа Мийи. Ситуация скверная. Лаас чувствует себя вором. И все равно нетерпеливо ждет, пока заснет ребенок и Мийя сможет вернуться.

И вот уже в полумраке в дверях неподвижно застыла ее фигура. Лаас приближается, но останавливается перед Мийей, боясь коснуться ее руки или что-либо сказать. В спальне белеют рядышком две кровати, и так тихо, что слышно, как в другой комнате дышит ребенок.

— Пойдем, — шепчет она наконец и, взяв его за руку, уводит от двери. Они сидят безмолвно, и кажется, кто-то третий стоит между ними.

— Ты очень любишь своего ребенка и... чужих детей?

— Чужих — да, не будь у меня Лаури и их, у меня бы ничего не было, — говорит она тихо.

— Вот как, — замечает он, и в голосе его слышится насмешка.

— Ты плохой — я любила своего мужа, и всерьез. Тут никого не было — осенью только грязь, зимой метели и пошлые потехи в народном доме. Тогда явился он, остановился у нас. Я не знаю, как это началось, но, когда он уехал, дом для меня опустел — и я плакала каждый день. Вскоре после этого он прислал письмо и предложил мне место в конторе. Он был очень нежный, по-отцовски заботливый, я мучила его, но он сказал, что не может без меня жить, развелся с женой и...

Лаас отодвинулся.

— А ты совсем другой, ну иди же ко мне! Будь ты здесь и пусть бы даже у тебя была жена и дети, но если бы ты желал меня — я бы тебя полюбила.

Вдруг с улицы