Свой остров - Ааду Хинт

— Для богатых — Пярну и Нарва-Йыесуу, чего им делать в нашей глухомани на Сааремаа. Есть тут у нас Саулин, гоняет по острову и торгует материей, такой ли уж у него с этого приварок. Разумный мужик не оставит без пригляда свою жену — мать двух детей. Позарился на девку, выписал ее на зиму в таллинскую контору. По весне приехали сюда вдвоем на утиную охоту, и ружье для приличия было с собой. Вскорости после того пошел слух, что разводится с женой. Не пойму я, почему одна баба может лучше другой быть...

— Да что там с мужика возьмешь, Мийя сама подвела себя под такой крест, — тихо добавляет жена сапожника. — Чужие дети — разве они забудут свою мать, какая бы она ни была. Будто ее с этим замужеством беда гнала. Отец оставил два больших дома, лавки дают доход. В Кообассяяре лесное угодье, сама ученая — и с лица — не урод. Говорят, был у нее на примете музыкант, из городских, — но с Саулином так все вдруг обернулось...

— Любовь, надо думать, — поддевает сапожник.

Лаас уходит в свою комнату. Рассеянно копается в чем-то, затем берет велосипед и катит из поселка за двадцать километров, в прибрежную деревню. Есть дело. Вечером вернется назад.

Ночью слышит тихий стук. Поднимается, открывает дверь, и они оказываются лицом к лицу.

— Мийя!

— Он вчера уехал, но в субботу вернется и останется здесь. Ты... должен быть благоразумным, ты не смеешь...

— Мийя! Мийя!

Щеки ее мокрые, и губы холодные, но они быстро согреваются, прижимаясь к губам Лааса.

— Милый!

— Несколько часов тому назад ты это же говорила другому.

— Да пойми ты, пойми, послушай... послушай, — и шепот ее переходит в плач. Она протягивает к нему руки, шепчет: — Милый!

Они забываются, хотя в окна уже заглядывает заря.

— Я задержалась у тебя...

— Не отпущу тебя — если уйдешь, должна вернуться.

— И без того, наверное, видели, что я здесь. В субботу гулянье, танцуй со мной — нет, не надо. Приходи в библиотеку... Ох, я не знаю, послушай, ты не смеешь приходить, должен потерпеть один год, подождать, тогда все выяснится — так быстро нельзя, ты не должен связывать себя со мной. Поищи себе помоложе, у которой нет детей.

— Я искал тебя!

— Целуй меня, целуй!

Она приводит себя в порядок и уходит.

Он стоит неподвижно у окна. Все у него в голове перемешалось. Он ждет утра, снова жена сапожника еле волочит свои ноги, а сапожник заводит выведывающий разговор. Потом Лаас отправляется к себе на работу.

В небе проносятся тучи. Когда Лаас выезжает из-за церкви, в лицо ударяет ветер, хватает за грудки и трясет его, будто обезумевший человек.

Возле дороги грохочет камнедробилка. Моторист и руководитель работ наняты уездной властью, ей подчиняются также поденные рабочие.

Зачем он явился сюда — нужно ехать в Лыпесяяре, там выпрямляют дорогу и присматривает только один десятник.

К черту! Не желаю больше выравнивать господские тропки к любовным утехам.

Стальные зубья с треском крошат серый гранит, едут две крестьянские телеги, лошадей заносит, и приходится повозиться, чтобы провести их мимо. Поодаль два мужика вручную дробят камни, и их молоты порой просвистывают друг у друга почти у самой головы. Сейчас, сейчас... молот соскользнет — и голова раздробится, как яичная скорлупа. Ударивший оцепенеет — а его напарник навалится, как раненый зверь.

Несчастный случай — ну да.

Дробилка с грохотом грызет камни. Мужики ненадолго выпрямляются, смеются над чем-то веселым, и снова мелькают их тяжелые молоты. Ветер гнет сосны, того и гляди сломает, и море покрыто пенистыми гребнями.

Лаас возвращается. Делать ему тут нечего, мужики умелые, щебенка идет хорошая.

На двери красуется: «Районный дорожный мастер». Да-да, посмеивается он над собой, человек добился успеха. Даже телефон есть.

Во дворе запряженная телега. Мать — невысоконькая, в сером платке — берет в охапку поленья и несет в сарай.

Почему она? Обычно привозили молодожены — Малль и Юри.

— Здравствуй, мама, зачем ты в такую дождливую погоду, разве помоложе кого не нашлось?

— Да вот поехала, время рабочее, мужики все с этим потенгаром возятся. Сама тоже все время дома, никуда не могу выбраться.

— Как там отец и Юри — уже выходили в море?

— Так погоды не было. Поуспокоится, тогда уж сразу. Ну чего ты, снесу я эти полешки, занозишь свой пиджак.

Лаас взваливает на себя мешок с картофелем и несет в чулан, мать с ведрами и узелками идет следом.

— Я бы тоже помогла, — беспокоится сапожничиха.

— Чего тут помогать. Молоко на исходе, придется больше на магазин да на базар надеяться.

Мать усаживают за стол. Лаас уходит в свою комнату. Через некоторое время мать появляется снова.

— Думала, уйдешь куда и... Привезла тебе чистое белье, Малль третьего дня погладила.

Она меняет простыни и наволочку надевает новую.

— Когда в баню-то приедешь — отец все тревожится, боится из-за этого потенгара, и твои ведь деньги вложены, не так скоро получишь их обратно.

— Не беспокойся. В субботу, по слухам, какое-то гулянье в народном доме. Юри что-нибудь говорил? Он ведь тоже в оркестре.

— Слух был, но если пойдут за рыбой, то Юри уже не до гулянья.

Лаас принимается что-то вычерчивать, мать убирается, потом садится:

— Ты торопишься, я мешаю.

— Ничего. Надо будет съездить в Лыпесяяре.

— Хотела спросить, как у тебя. Сколько ты получаешь?

Лаас называет сумму.

— Этим можно обойтись. Еда из дома, постарайся каждый месяц откладывать немного в банк, пора уже думать про свой угол. Много ли эти участки тут стоят.

— Ах!

— Долго ли тебе в одиночку мыкаться. Семья нужна и крыша над головой.

— Какой там с меня... ничего не выйдет. Учеба на носу.

— Чего ты еще с этой учебой завелся, у тебя в руках твердая служба. За книгами и жизни не увидишь — была бы жена, дети бы росли.

— Ладно тебе, — отнекивается Лаас. Но, видно, у матери сегодня что-то на душе. Какое-то время сидят молча, она следит за движениями его карандаша. Потом спрашивает:

— Как