Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

духовную родину революционная эмиграция догнивала в своем непотребстве и пустословии, а в России быстро рос и умножался класс патриотов-техников. Но правительственный аппарат в своих верхах не понимал этого. Он по-прежнему питал суеверный страх перед техникой и символами европеизма и в то же время изнутри культивировал его сущность, заряжая ею Россию. А церковная политика власти находила возможным сочетать темные элементы народного хлыстовства с западноевропейским просвещенным абсолютизмом.

Правительство было слепо к тому, что символы сами по себе значения не имеют и служат тому началу, к которому они морфологически приурочены. «Рог» есть символ высшего нечестия и диавольской гордыни и в то же время символ благочестия. В литийных молениях церковь просит: «возвыси рог христиан православных», а в каноне на утрени поет: «вознеси рог верных твоих, Блаже». Красный цвет – цвет революции, но в то же время и цвет Пасхи Христовой (в Пасху полагаются красные облачения). Красный флаг – символ социализма, интернационала, он же есть стяг великого князя Московского. Под этим стягом победили воины Дмитрия Донского.

Иронией истории оказалось то, что трехцветное знамя петровского европеизма стало символом православной России против красного стяга великого князя Московского. И если бы не близорукая политика, скажем прямо, провокационная политика последнего царствования, произошло бы то, чему надлежало произойти уже давно. Революционный смысл красного знамени был бы забыт и вспомнился бы его старый русский смысл, а рог диавольского безбожия стал бы вновь «рогом христиан православных». Потому что ничего скверного по природе нет: «всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением» (Тим. IV, 4). А на Рождестве Церковь поет: «Что худше вертепа? что смиреннейше пелен? в них же просия Божества Твоего богатства».

Страстотерпчество России проходит под красным цветом Пасхи Христовой и стяга великого князя Московского, христианнейшего из государей. Надо иметь вечную память об орудиях мук, которыми просияли на Руси новые бесчисленные угодники. Надо полюбить эти орудия, приникнуть к ним, поклоняться им. Если мы поклоняемся кресту, гвоздям и копию, орудиям мучений Христовых и в то же время всем сердцем отрицаем Иудино предательство, то поклоняясь новомученичеству России и орудиям ее мучений, мы должны соответственно относиться и к предавшим ее интеллигентам-революционерам. Должно в праведном гневе в корне отвергнуться от них и осудить их проклятую память. И тогда красный флаг неожиданно для самих мучителей России из орудия позора и смерти станет русским стягом – символом исповедничества в жизнь вечную.

В. Н. Ильин

Сократ и проблема самопознания

1

Хотя тема предлагаемого очерка – чисто теоретическая, она, однако, тесно связана с самыми живыми вопросами современности. Критическая переоценка, которой подвергается сейчас вся европейская культура, требует также пересмотра проблемы познания. Ведь знание – один из главных двигателей нынешней культуры, которому многие склонны приписывать даже руководящее значение. А потому анализ самой природы знания должен пролить свет и на его роль в целом духовной жизни и культуры.

Проблема Сократа – одна из вечных, роковых проблем европейской культуры. В моменты духовного кризиса, когда подвергаются переоценке и пересмотру все достижения культуры, когда ставится вопрос о ее смысле и судьбе, она каждый раз оживает снова и требует более углубленного исчерпывающего решения. Что значить путь, предначертанный Сократом европейскому человеку? Есть ли это путь истинный или ложный? И что значит самый феномен Сократа? Знаменует ли он в последней основе своей начало положительное или отрицательное?

Проблема эта была впервые поставлена христианскими апологетами и отцами церкви. В отношении к ней обнаружилось различие двух основных течений христианской мысли: одного, в корне отрицавшего всю языческую философию (и интеллектуальную культуру), и другого, видевшего в ней необходимую предварительную ступень, которая подготовила полное раскрытие христианской Истины. Для Климента Александрийского и всей платонизирующей патристики Сократ – предтеча христианства, носитель естественного откровения, осуществляющегося в истинах разума; в глазах Тертуллиана и его единомышленников Сократ – один из ересиархов, руководимый злым «демоном» и соблазняющий христианскую душу своими умствованиями, побуждая ее к религиозному самоопределению и к отпадению от единой церковной истины. Но проблема Сократа, кроме исторического аспекта, имеет еще иной, вневременный: она касается значения интеллектуального начала вообще для всей духовной и религиозной культуры и неизбежно приводит к вопросу о взаимоотношении веры и знания, вопросу, с которым связаны самые тяжелые и глубокие кризисы христианского сознания. Возможно ли то полное и безболезненное растворение веры в знании, которое александрийцы находили в совершенном гнозисе, или утверждение первенства и автономности знания роковым образом убивает самую жизненную основу веры?

Религиозное значение проблемы Сократа представляет собою лишь один момент, одну сторону ее общекультурного значения. Первый отметил это Гегель, и он же указал на разрушительное влияние, которое оказало учение Сократа на нравственность и правосознание современной ему эпохи. Однако его собственный рационализм помешал ему раскрыть проблему Сократа во всей ее глубине и сложности. В интеллектуализме Сократа он видит то высшее начало, которое всецело оправдывается диалектическим ходом исторического развития. Гораздо конкретнее ставит проблему Сократа Ницше; он подходит к ней со стороны искусства. И этот новый подход помог ему увидеть то, что ускользнуло от Гегеля и всех предшественников Ницше. В его глазах интеллектуализм Сократа прежде всего сила отрицательная, разрушившая величайшее достижение античного духа – трагическое искусство Эсхила и Софокла; и потому – явление, свидетельствующее о наступающем упадке культуры, об истощении ее творческих сил и извращении подлинных жизненных инстинктов.

Христианство сделалось религией европейского мира только тогда, когда впитало в себя интеллектуальную культуру античности и использовало достижения античной философии для обоснования и раскрытия христианского вероучения и миросозерцания. Но эта победа александрийской синтезирующей мысли была далеко не полной. Антирационалистические тенденции продолжали жить в христианском сознании и с каждым новым подъемом религиозной жизни и религиозного творчества пробуждались с новой и даже возрастающей силой. Даже в таком движении, как реформация, которая руководилась в значительной степени гуманистическим стремлением к разумному самоопределению личности именно у наиболее сильных религиозных натур (как например, у Лютера), прорывается иногда глубокое, почти инстинктивное недоверие к разуму и его творческим силам. А если это так, то возможно ли видеть в том суровом приговоре, который выносят Тертуллиан и его единомышленники Сократову интеллектуализму, лишь плод фанатического ослепления, непонимания подлинного существа античной культуры и ложного отожествления истинной философии с беспредметным и бесплодным суесловием позднейшей школьной схоластики, против которого так настойчиво предостерегает свою паству апостол Павел (Колос. II, 8 и др.)? И не знаменательно ли, что такое же двойственное отношение к знанию, как в христианской мысли, обнаруживается уже в мифологическом сознании? Знание