Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

Печерин мысленно топит всю Россию вместе с ее народом и правителями. «Духи» «трубят» – собирают «ветры с Запада».

Собирайтесь, собирайтесь,

Ветры с Запада слетайтесь (трижды).

Глас правдивой Немезиды

За столетние обиды

Вас на мщение зовет —

Ветры, ветры все вперед.

И естественно, что после того как Немезида, «потрясая бичом», присоединяет свой голос к трубным звукам духов и зовет ветры «вздуть волны» и «покатить» их, «как горы»,

На преступный этот град,

Где оковы, кровь и смрад,

– ветры радуются «мщенья часу»:

Мщенья, мщенья час настал!

Лютый враг наш ты пропал!

. . . . . . . . . . .

…теперь за все обиды

Бич отмщает Немезиды!

Что? и нам пришла пора?

Ха-ха-ха! Ура! Ура!

Музыка играет галоп – ветры улетают попарно в бурной пляске. Являются на воздухе мириады сердец, облитых кровью и пронзенных кинжалами.

Эти сердца бились «в грудях юношей»…

За свободу, правоту,

К бесконечному стремились,

Обожали красоту.

У них не меньше основания призывать «мщенья вечного фиал» на «сей град» и «трижды» восклицать:

О, святая Немезида,

Да отмстится нам обида,

чем у «мириад факелов, погасших и курящихся», «младой век» которых «задушил» «зверь темный кровожадный». А за ними тот же припев повторяют и «пять померкших звезд» («декабристы», «чистой доблести светила»), и «бледные тени воинов, покрытые кровью и прахом», с «переломленными мечами», призванные, очевидно, изображать польских повстанцев.

Крепко мы за вольность бились,

За всемирную любовь.

Но мечи переломились,

И иссякла в жилах кровь.

. . . . . . . . . . .

О геенна, град разврата!

Сколько крови ты испил,

Сколько царств и сколько злата

В диком чреве поглотил!

И ветры, и сердца, и факелы, и пять звезд, и тени – все получают удовлетворение.

Немезида

поднимается с престола и, одной рукою потрясая бичом, а другою указывая на город, говорит:

Час отмщенья наступает

Море стогны покрывает

И, как пояс, обвивает

Стены крепкие дворцов,

Храмы светлые богов.

Поликрат Самосский

выходит на плоскую кровлю Ионийского дворца:

О, народ! народ! молися!

К небу вознеси свой глас

За грехи карает нас

Бога Вышнего десница.

Хор утопающего народа

Не за наши, за твои

Бог карает нас грехи.

О, злодей! О волк несытый!

Багряницею прикрытый!

Ты проклятие небес!

Ты в трех лицах темный бес…

Ты – война, зараза, голод;

И кометы вековой

Хвост виется за тобой,

Навевая смертный хлад.

Очи в кровь потоплены,

Как затмение луны.

Погибаем, погибаем

И тебя мы проклинаем!

Анаѳема! Анаѳема! Анаѳема!

Небо (гремя с высоты)

И ныне и присно и во веки веков!

Земля (глухо откликается)

Последний прилив моря – город исчезает.

Небо и Земля (в один голос)

Аминь!!!

Волны в торжественных колесницах скачут по развалинам древнего города; над ними в воздухе парит Немезида и, потрясая мечом, говорит:

Мщенье неба совершилось,

Все волнами поглотилось,

Северные льды сошли.

Карфаген! спокойно шли

Прямо в Индью корабли!

Нет враждебные земли![78]

(Гершензон, стр. 82–84)

Что «Поэма» Печерина выражает не только крайнее крыло западнических настроений и устремлений, но и тенденции, царившие тогда в Европе (да и теперь в полной силе и яркости царящие), в этом не может быть никаких сомнений. М. О. Гершензон, не скрывающий своего сочувствия В. Печерину и кругу его идей, а потому не могущий быть заподозренным в сгущении красок, говорит следующее:

«Три мысли скрещиваются теперь (эпоха 1834 г.) в уме Печерина: мысль о неизбежности гибели старого мира, мысль о России и мысль о собственном будущем. Чем более сжился он со своей небесной (sic!) мечтой, тем более Россия пугала его воображение. Личное дело – что ему придется жить в этой стране рабства и унижения – отступало на задний план; даже вопрос о трагической судьбе родного народа и общества казался второстепенным: все это затмевала одна оголенная мысль – что Россия есть как бы всемирный фокус деспотизма, его главный оплот во всей Европе. Так думал не он один: это было общее убеждение всех свободомыслящих людей на Западе. Жестокое подавление польского мятежа в 1831 году вызвало взрыв негодования по всей Европе… В Швейцарской гостинице мальчик, сын хозяина, прислуживавший Печерину и его товарищу за столом, не хотел верить, что они русские. “Не может быть! русские – варвары, дикари, медведи”… Так родилась в воспаленном мозгу Печерина эта мысль о спасении человечества через гибель России, которую он облек в кошмарные образы своей поэмы. Общая задача обновления – разрушить царство “предрассудков” – определялась для него точнее: надо взорвать главную твердыню этого царства – Россию. При этом он, по-видимому, не отделял России от ее властителей: в поэме вместе с Поликратом тонет, хотя и проклиная его, весь народ» (Гершензон, стр. 91).

Дальнейшая эволюция Печерина состоит в том, что он, оставаясь при своих руссофобских и ультраутопических тенденциях, формально делается католиком и поступает в число монахов-редемптористов, орден которых, как известно, отличался крайними папистскими тенденциями и впервые выдвинул со всею формальною ясностью «догмат» папской непогрешимости. Правда, это вызвало неудовольствие Печерина, но последнее дела не меняет, так как он был привлечен духом монастыря, его общим укладом. Это произошло в 1840 году, через 4 года после выезда его из России.

Из его собственных признаний видно, что переход его в латинство совершился через отрицание России и как заключительный момент отрицания. Правда, сюда относится и так называемое «крушение» политических планов, которое вызвало в русских и заграничных европейцах пресловутую «байроническую тоску», «мировую скорбь» и т. п. и привело их к романтизму, т. е. в конце концов к Риму. Но здесь была все та же одноименная диалектика. Рим привлекал к себе тех, кто видел в нем непоколебленными те самые псевдоценности, которые во всех других местах явно поколебались и пали.

Крушение социальных утопий в светском порядке, т. е., в конце