Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

«Ну что же различного, скажете вы, в таких людях?» (Речь идет о новых людях, нигилистах.) «Все резко выдающиеся черты их – черты не индивидуумов, а типа, типа до того разнящегося от привычных тебе, проницательный читатель, что его общими особенностями закрываются личные разницы в нем. Эти люди среди них – будто среди китайцев несколько человек европейцев, которых не могут различить одного от другого китайцы» («Что делать», стр. 132). Здесь европеизм берется в качестве меры абсолютной ценности, а «китайцы» (т. е. русская среда и русский быт) являются как символ ничтожества… «Как самый жестокий европеец очень кроток, самый трусливый очень храбр, самый сладострастный очень нравственен перед китайцем», так и они; самые аскетичные из них считают нужным для человека более комфорта, чем воображают люди не их типа, самые чувственные строже в нравственных правилах, чем морализаторы не их типа («панэтизм»! – В. И.). Но все это они представляют себе как-то по-своему: и нравственность, и комфорт, и чувственность, и добро понимают они на особый лад, и все на один лад, и не только все на один лад, но и все это как-то на один лад, так что нравственность и комфорт, добро и чувственность – все это выходит у них как будто одно и то же. Но все это опять-таки по отношению к понятиям китайцев» («Что делать», стр. 134).

Вот как описывает автор зарождение (вернее, самозарождение) единичного экземпляра восхваляемой им породы российских европейцев – радикально-элементарной головы, так сказать, духовного простейшего («protozoa»). Рахметов «шестнадцати лет приехал в Петербург обыкновенным хорошим кончившим курс гимназистом, обыкновенным добрым и честным юношей и провел месяца три-четыре по обыкновенному, как проводят начинающие студенты. Но стал он слышать, что есть между студентами особенно умные головы, которые думают не так, как другие, и узнал с пяток имен таких людей – тогда их было еще мало. Они заинтересовали его, он стал искать знакомства с кем-нибудь из них». «Ему случилось сойтись с Кирсановым, и началось его перерождение в особенного человека, в будущего Никитушку Ломова и ригориста. Жадно слушал он Кирсанова в первый вечер, плакал, прерывал его слова восклицаниями проклятия тому, что должно погибнуть, благословений тому, что должно жить». (Голый эмоционализм и полное отсутствие мыслящего анализа у нарождающегося «необыкновенного человека!») «“С каких же книг мне начать?” Кирсанов указал. Он на другой день уже с 8 час. утра ходил по Невскому от Адмиралтейской до Полицейского моста, выжидая какой немецкий (sic!) или же французский (sic!) книжный магазин первый откроется, взял что нужно, да и читал больше трех суток сряду – с 11 час. утра четверга до 9 час. воскресенья, 82 часа, первый две ночи не спал так, на третью выпил восемь стаканов крепчайшего кофе, до четвертой ночи не хватило сил ни с каким кофе, он повалился и проспал на полу часов 15. Через неделю он пришел к Кирсанову, потребовал! указаний на новые книги, объяснений; подружился с ним, потом через неделю подружился с Лопуховым. Через полгода хотя ему уже было только 17 лет (уже – только – символическое противоречие!), а им уже по 21 году, они уже не считали его молодым человеком сравнительно с собою и уж он был особенным человеком» («Что делать», стр. 185–186).

Здесь автор пытается передать то, что на жаргоне интеллигентщины называется «развитием», «самообразованием». Перед нами знакомая картина элементарно-дилетантского заталмуживания головы, начетничества революционной части студенчества, главным образом и поставлявшей кандидатов в «особенные люди», а ныне, в лице коммунистической педократии (детоправства), распоряжающейся русскими университетами и русской наукой. Полное и сознательное игнорирование настоящей учебной и научной работы, глубокое презрение к ней можно, пожалуй, считать признаком хорошего революционного тона; и к сожалению, не только признаком – «республика в ученых не нуждается». Один из аргументов радикальщины в пользу принципиального бездельничества с негодованием приводит И. Мечников, как известно, сбежавший из России во Францию именно по той причине, что Рахметовы и Лопуховы, к его времени уже неимоверно размножившиеся, фактически мешали работать: «Занятия искусством и наукой, в виду бедствий, переживаемых народом, есть подлость».

Нас не должна смущать эта ссылка на народ. После того, что мы услышали о «китайцах», и после того, что произошло в виде истребления «китайцев» китайцами под руководством «особенных», цена революционному народолюбию известна. Идеология общинно-коммунистического крепостничества всегда защищавшаяся радикальщиной, несомненно, вытекает из глубокого презрения к «китайцам»-народу, бесконтрольно управлять которым призваны будто бы «особенные». Налицо не более, не менее, как идеология рабовладельчества[73].

Конечно, для Чернышевского с эпигонами порядок, при котором вершителями судеб являются «новые люди», есть «эсхатология», «жизнь будущего века». Все «сны Веры Павловны», одной из героинь романа «Что делать», суть не что иное, как радикально-утопический апокалипсис и интеллигентское пророчество о «жизни будущего века» в мере, доступной пониманию людей типа Чернышевского, т. е. как увидим ниже, в виде… «танцульки». Эти «сны» поражают, наряду с немощью и невероятною уродливостью изложения, исключительною пошлостью и неизменностью идеалов, едва ли скрашиваемых восхищением провинциала перед «придворным балом», «роскошными одеждами» женщин: «преобладает костюм, похожий на тот, какой носили гречанки в изящнейшее время Афин – очень легкий и свободный». Однако характернее всего не электрический свет, «совершенно, как солнечный, белый, мягкий и яркий, и не оркестр и хор, качество которых измеряется количеством («более ста артистов и артисток»), а «тайна» «светлой царицы». «Ты видела в зале, как горят щеки, как блестят глаза, ты видела, они уходили, они приходили; они уходили – это я увлекла их, здесь комната каждого и каждой[74], мой приют, в них мои тайны ненарушимы, занавесы дверей, роскошные ковры, поглощающие звук (!?sic), там тишина, там тайна; они возвращаются – это я возвращала их из царства моих тайн на легкое веселье. Здесь царствую я» («Что делать», стр. 263–264).

Псевдоним «прекрасной царицы» ныне раскрыт: это не кто иной, как товарищ Коллонтай. Нужны долгие усилия специфической дрессировки и самоугашения, чтобы дойти до эсхатологического идеала в форме сочетания dansing’a с чем-то еще худшим, таким, чего нет и в dansing’e.

Роман «Что делать» показывает духовно-душевное тожество утопизма с внутренними основаниями капиталистической буржуазности, проклятие и окаянство которой не только в «свободной конкуренции», в «присвоении прибавочной стоимости», «кризисах» и прочих гипостазированных фикциях, а главным образом в том, что в ней происходить опошляющая и уничтожающая абсолютизация относительных ценностей параллельно с релятивизацией и eo ipso отрицанием ценностей абсолютных (религия, культура). Чернышевский чувствует это и воздает деньгам в лице сэра Бьюмонта и купца Полозова должное поклонение. А на стр. 299 «романа» мы имеем настоящую, хотя и бездарную, рекламу