Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

останавливаться на полонофильской деятельности «Колокола» Герцена, ибо это факт слишком известный. Отметим только, что на этот раз революционная интеллигенция в лице опять-таки народничества оказалась в 1863 году в союзе с дворянско-помещичьим классом Запада в лице Польши. И притом в союзе с таким классом, которому нет равного по постоянной и органической социальной реакционности. Последняя совершенно не принималась революционерами во внимание, ибо у них, как и в 1914 и в 1917 гг., единственным общим врагом были русский народ и русское государство[71]…

Волна русского национального движения, избавившая десятки миллионов русских людей на западных окраинах России от политики социального гнета, полонизации и религиозных преследований, по мнению Герцена – «помои»: «что же вы, анафемы, сделали из всех усилий наших? Все, что мы лепили по песчинке, смыли ваши помои, унесла ваша грязь, и через 15 лет я снова, идя по улицам, боюсь, чтобы не узнали, что я русский» (цит. у А. Туна-Шишко, ib., стр. 47).

13

Там, где воцаряется революция как цель, там все прочее делается бесцельным. И действительно: радикальщиной одобряются, назначаются к сохранению и развитию лишь два резко отрицательных момента народной жизни: бунтарский, элементарно-анархический инстинкт и община. Первый – органический недостаток русского народного характера, подлежащий преодолению на путях религиозного и государственно-правового воспитания; вторая, уродливо-искаженная форма его хозяйственного бытия, – прямой результат и как бы позднее хозяйственный аспект крепостного права. Все прочее – религия, быт, национально-культурное творчество, даже внешняя цивилизация отвергаются (недаром одна из разновидностей нигилистов-народников цинично назвалась «троглодитами»). Ясно, что при наличности таких обстоятельств не только ни о какой любви к народу или о каких бы то ни было действенных симпатиях к нему не могло быть и речи, а наоборот, всюду в настроениях революционной интеллигенции за редчайшими исключениями царит худо прикрытая дешевым сентиментализмом и горячечной романтикой ненависть к народу.

«Полюби не меня, но мое», – очень хорошо определяет Достоевский подлинную сущность любви к народу. Но у народников и вышедших из них большевиков мы всюду видим установку на отрицание народа в его существе, соединенную с полным его непониманием (Пример: грубое непонимание пресловутым Щаповым сущности такого основного явления в русской истории, как старообрядчество). Параллельно же с презрением и худо скрытой ненавистью к народу идет такое же необычайное самовозвеличение до степени какого-то полубожеского состояния, которым они себя ставят в положение существ, бесконечно возвышающихся над окружающей средой. Презрение к народу и самовозвеличение и дает в результате ту необычайную жестокость и полное отсутствие всякого чутья человечности, которые в таких исключительных размерах отличают огромное большинство представителей революционной интеллигенции. Она, и только она, духовно породила Ч. К. и Г. П. У.

Самовозвеличение, при отсутствии каких бы то ни было положительных заслуг и даже при бездарности огромного большинства их, при стоянии ниже среднего уровня обывательской массы и приводит к тому, что единственным подлинным объектом влечения радикальщины оказывается чисто отрицательное понятие – тот минимум духовности, столь соответствующий хозяйственному минимуму, который мы видим сначала в их произведениях, а потом исторических осуществлениях революции.

В этом смысле достойное дополнение Добролюбову составляет Н. Г. Чернышевский, «любитель невежества, адоратор тьмы», по выражению В. В. Розанова, самодовольно описывающий себя в своих героях.

«Я во сне вижу его, окруженного сиянием», – живоописует автор от лица якобы «дамы» своего двойника Рахметова в «Что делать». Самообожествление здесь можно, пожалуй, назвать наивным, до того оно откровенно. Однако «наивность» эта не только ничего не имеет общего с детской простотой, а скорее соприкасается с полным отсутствием стыда, совестливости. Это видно из того, что он награждает того же героя всеми чертами святости, сам будучи атеистом и рационалистом.

«Да, особенный был этот господин, экземпляр очень редкой породы. И не с тем описывается мною так подробно один экземпляр этой редкой породы, чтобы научить тебя, проницательный читатель, приличному (неизвестному тебе) обращению с людьми этой породы; твои глаза, проницательный читатель, не так устроены, чтобы видеть таких людей; их видят только смелые и честные глаза… Ими расцветает жизнь всех: без них она заглохла бы, прокисла бы; мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы. Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней – теин в чаю, букет в благородном вине; от них ее сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли» («Что делать», стр. 194–195, СПб., 1906).

Такое перенесение ценностей сопровождается и стремлением перенести мистические атрибуты их, для чего пользуются большею частью образами, заимствованными из Священного Писания[72].

Роман Чернышевского есть школа самообожения, принципиальной сытости самим собой, отказа от всяких подлинных исканий. «Все найдено – ничего больше не нужно». Этот лейтмотив духовной жизни радикальщины громче всего и безобразнее всего раздавался до революции у Чернышевского, а после нее стал как бы паролем и лег в основу программы.

Гоголь (в «Переписке») видел над Европой «исполинский образ скуки». Но он, изобразитель пошлости, не предвосхитил ее истинных образцов. Не Чичиков, не Собакевич были ее носителями и «творцами», а люди, заявившие притязание на переустройство общества и на избавление его от «мертвых душ», сами будучи не только мертвыми, но растленными душами. Пошлость этих строителей в Европе не так заметна, ибо там каждый мещанин – строитель маленькой вавилонской башни, будь то у себя на фабрике, в магазине и даже на кухне. В России же они оказались на виду и долгое время в «блестящем одиночестве».

Личина «исполинской пошлости» и встает перед нами с неуклюжих и нелепо претенциозных страниц нигилистических мечтаний Чернышевского. Именно они нас убеждают, что социализм и все связанное с ним миросозерцание есть пошлость в основе и по преимуществу. Переоценивают призрачные объекты, определяют их как подлинные ценности, делают выводы из несуществующих посылок и серьезно рассуждают о том, что в нормальном состоянии вызывает эмоцию смеха. Утверждается не-сущее. Параллельно с этим действительно ценное либо намеренно игнорируется, либо уничижается при помощи ложно-лживых утверждений. Симулируется искусственная псевдоэмоция отвращения. Субъективное нежелание видеть принимается за подлинное существование. Отрицается сущее.

«Новые» и «счастливые», сами собою довольные люди Чернышевского вполне отъединены и, в частности, бессемейны, стоят совершенно вне быта. То же, что как будто соединяет их между собою, есть подобие, похожесть друг на друга полным отсутствием собственного лица, т. е. подобием в ничтожестве.

«Когда я рассказывал о Лопухове, то затруднялся обособить его от задушевного приятеля и не умел сказать о нем ничего такого, чего ненадобно было повторить и о Кирсанове» («Что делать», стр.