Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

и национально-православной России в особенности утверждалась у революционеров на сознательном приписывании этим объектам ненависти своих же свойств. Примеры приводить было бы утомительно. Для этого стоит только прочесть любое «красное» произведение; стоит только указать на порицание смертной казни теми, кто массовое убийство ввели в систему и практикуют в размерах, совершенно в мировой истории небывалых[60].

Все это значит, что они знают разницу между добром и злом и сознательно служили и служат последнему как злу; все, начиная от рядового нигилиста на последних ролях и вплоть до тузов революции, состоящих или состоявших на службе («принципиально», конечно) у генеральных штабов «дружественных держав».

И конечно, ложь и клевета функционально связаны с насильственными методами борьбы, с одной стороны, психологически подготовляя их, а с другой, являясь их видоизменением. Ложь есть вид насилия.

10

Борьба европейски-интеллигентского революционно-социалистического элементаризма с народным примитивом – вот к чему в конечном счете может быть сведена сущность революции.

В чем же основной смысл духовных процессов, протекавших и протекающих в новой Европе?

Утрата внутреннего смысла, рассредоточивание, т. е. отрыв от того, что обосновывает культуру (в последней инстанции утрата религии и религиозного духа), приводит к угасанию, вырождению и перерождению морали, права и эстетики. Вместе с этим терпит внутреннее (и часто внешнее) повреждение и основной узел этих функций духа – философское умозрение, метафизика. Мораль превращается в специфический морализм (автономно-гетерономный), в своей отчужденности легко делающийся утилитарно-прикладным по духу и формально-догматическим по содержанию. Этим он превращается в систему общественно-условного лицемерия, т. е. обмана и лжи. То же самое происходит с правом и с государством, вырождающимися в юридизм (догматическая школа) и в противостоящий ему, но вполне с ним связанный экономизм (социалистическое, революционное «правосознание»); также – в этатизм (государствопоклонничество) и анархию (человекопоклонничество). Для всех этих соотносительных пар типичным является дух деспотического самовластия и вещно-родового (а не лично-индивидуального) отношения к человеку.

Но есть одно грандиозное явление мировой истории и средоточие истории Европы, где империалистическая рассредоточенность и цивилизованный утопизм до конца составляют весь структурный тип. Мы говорим о римском католицизме, о латинстве. То, что он вырос из основного в человеке, из религии, делает его не только типом, но основной идеей всякого империализма и утопизма. Вся история Европы есть один почти сплошной ряд вариаций на латинство, как в прямом смысле, так и в переносном. Примитив, конечно, был, но он оказался заглушенным, и вряд ли в наше время можно указать на какие бы то ни было его признаки.

Трагизм мировой истории, трагизм безысходный, чреватый эсхатологией, состоит в том, что нации примитива (Азия, Восток, Африка, тропическая и Южная Америка, Океания) не оплодотворены Словом, пребывая в натуральном варварстве, а нации, принявшие христианство, мало примитивны или вовсе не примитивны, вследствие чего извратили принятое христианство и сами стали жертвой этого извращения. Поэтому латинство и стало символом Европы.

Совершенно особое положение занимает Россия – Евразия. В ней примитив, оплодотворенный Словом, являет завязь того, что можно назвать первокультурой, неимпериалистическим великодержавием, свободной от утопизма экспансией. Но по этой же причине Евразии во всем противоположно и до конца, радикально и абсолютно враждебно, не на жизнь, а на смерть, латинство. Римский католицизм, латинство, есть выполнение до конца, сознательное выполнение империалистического социального утопизма. Трагедия этого утопизма в том, что он достижим; а во времени достигнутый идеал тем самым внутренно обесценен. Латинство противоречиво совмещает в себе тезис и антитезис европеизма, являясь его общей формулой, основой и завершением. На первом плане стоит до конца проведенная рассредоточенность при максимальном расширении. Последнее приводит к тому, что в латинстве, так же, как в социализме, идеология и тактика имманентны друг другу: идеология служит тактикой, а тактика идеологией (так же, как и во всяком империализме). Несомненно, что латинский прозелитизм совершенно того же типа, что и прозелитизм социалистический. Здесь условная ложь превратилась в существо дела и от него отвлеченною быть не может. Опять-таки то же мы наблюдаем в империализме. Когда французы говорят о победе права и справедливости, то это значит, что они отняли у Германии колонии; и когда Англия говорит о том, что она спасла цивилизацию, то это значит, что в ее финансах наступило улучшение. Но этого мало; хуже всего то, что права и справедливости действительно не могут себе представить иначе, как в виде отнятия друг у друга территорий взаимного отягощения контрибуциями.

Точно так же и латинство, когда оно утверждает, что его задание – проповедь христианства в России (как это сказал в 1921 году кардинал Дальберг), то это значит, что ему необходимо привести в подданство интернациональному монарху Европы, Папе Римскому, якобы бунтующих против него «схизматиков». Мало того: латинство не может себе иначе и представить христианство, как в виде подданства папе, а схизму иначе, как в виде экстерриториальности по отношению к нему. По этому плану построено все в Европе как латинской, так и атеистической.

Эта сущность революции (борьба элементаризма с примитивом) вскрылась лишь сравнительно недавно (в 1921 году) – именно тогда, когда по мнению близоруких умов «с отказом от коммунистических и социалистических принципов» будто бы кончилась революция и наступило мирное строительство. В действительности же революция только теперь и началась по-настоящему. Остановка наступления на «фронте политико-экономическом» и необычайное его усиление на «фронте идеологическом» есть лишь перемена тактики (новое «углубление революции»). Цель все та же: уничтожение России.

Социалисты-безбожники так много лгали и лгут, что сами поверили на время в свою ложь. Им действительно показалось, будто их «теория» базиса и надстройки верна; будто достаточно разрушить «базис» (устранить «помещика» и «капиталиста» – конечно, только русских), чтобы свалить «надстройку» – изгнать из души народа память о Боге, заставить забыть его свои песни, предания, думы и быт, вообще убить и обесплодить тот примитив, из которого растет и развивается все подлинно ценное и за счет которого существует сам социализм, паразитируя на нем. Душа народа казалась им подобной сейфу, который стоит взломать, разрушив государство и экономику, под видом «буржуазии» уничтожить все деятельное и продуктивное, чтобы забрать все находящиеся там сокровища.

Сейфы были вскрыты, и содержимое было предложено всех сортов европейцам. Но оказалось, что народной души в них нет и что эта душа есть неосязаемое, а главное (вопреки Фейербаху) – несъедобное, не подлежащее выдаче или невыдаче «по категориям». Когда эта (очевидная, впрочем) истина была усвоена «правящими» кругами, тогда было решено, не меняя «теории», по-прежнему лживой, перевести войну тоже в сферу невесомого и несъедобного. Началась подлинная революция и подлинное обнаружение действия существа европеизма – социалистического токсина.

Однако и здесь интеллигентский социализм, и в