Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

воображаемым аргументам, можно смело утверждать, что государственной Россия может быть лишь на базе высшей правды Божией или же России вовсе не бывать. Это значит, что в противном случае ей грозит превращение, как территориально, так и национально-этнографически, в нечто ничего общего по культуре и быту с Россией не имеющее и, уж конечно, абсолютно лишенное объективно-ценностного смысла. К этому стремится и стремилась всегда революционно-социалистическая интеллигенция; ныне она это осуществляет и, к сожалению, не без успеха. В ее лице европеизм нашел самое подходящее оружие против национально-государственного бытия России; последнему грозит серьезная опасность.

5

До начала демократической и социалистической революции она уже целиком возникла в русском национальном организме. С одной стороны, императорская власть пассивно саморазлагалась – «принимала» (в существенном смысли этого слова) революцию (чему во враждебном и противоположном лагере соответствуют либерализм и толстовство, плодом которого было временное «правительство»). С другой стороны, чрез эту же власть действовала и наступающая, деформирующая сила, выражением которой был Распутин (этой «коронованной» революции во враждебном лагере соответствуют рев. – соц. интеллигенция с ее злодействами и живая «церковь»).

Вообще революция, равно как и всякое беззаконие (грех), в своей уродующей деятельности нуждаются для ее осуществления в двух факторах: в «штампе» активной злой воли и в «матрице» поддающегося, приемлющего «непротивления». Первому соответствуют революция и социализм; второму – «либерализм», толстовщина.

Приняв во внимание все сказанное, будем условно различать в развитии российской революции три эпохи: древнюю, среднюю и новую.

Древней мы назовем подпольно-латентное состояние, период выработки и концентрации идеологии (в нее включим и всякого рода попытки привить революционный яд в 1905 г. и ранее). Средняя эпоха есть собственно инкубационный период от момента прививки революционно-социалистического яда в 1917 году 27 февраля в травму, образовавшуюся на государственном теле России после крушения императорского правительства. Симптомом этого периода является либеральное и умеренно-революционное временное «правительство», фактическим заданием которого было гарантировать наивозможно более успешный рост революционно-социалистической болезни и парализовать силы ей противящиеся. Выполнив это с блестящим успехом, оно уступило место им взращенной коммунистической клике как предельному выражению европейско-противорусской и революционно-социалистической сущности революции. Господство этой клики вместе с полным устранением государственности и самого имени России характеризует третий – «новый» период революции.

Он раскрывается как полная победа, внешняя, разумеется, а не внутренняя, носителей революционно-социалистической идеологии, всестороннее овладение ими государственно-бюрократическим и военно-полицейским аппаратом. Вместе с тем этот третий этап можно, пользуясь революционным жаргоном, назвать эпохой «мирного социалистического строительства». Спокойно парализовав почти все живые силы внутри и при активной «морально»-материальной поддержке всей Европы, подражая ее деловым «приемам» и при помощи заимствованного из ее революционной практики насильничества, социалисты искореняют и уничтожают все то, что физически и духовно представляет бытие России и ее культуру. Главными средствами этого искоренения и уничтожения, составляющих последнюю цель европейской революционно-социалистической олигархии, оккупировавшей Россию, является, во-первых, уничтожение государственного бытия параллельно с уничтожением и обезображиванием права во всех его видах; и, во-вторых, обезглавливание России путем уничтожения носителей высшей духовной культуры, людей умственного труда[58].

Уничтожение государственного бытия России проводится в форме своего рода единственной во всемирной истории – расчленяющей децентрализиции из центра (элементаризация государства), а равно и в форме содействия образованию в теле и на теле России самостоятельных государств (хотя бы и буржуазных, но только не русских). Антигосударственная «работа» эта проводится в сфере правовой не только путем лишения русского населения всех прав, но и посредством его организованного мучительства, осуществляемого помощью поставленных в привилегированное положение уголовно-преступных элементов, каковые в значительной части своей занимают и верхи организационного аппарата советской власти. Это организованное активное праволишение дает, с одной стороны, возможность с легкостью достигать истребления носителей русской духовной культуры, а с другой, фактически подготовляет ту «russische Wüste», которая своим видом должна принести европейскому сознанию удовлетворение после многих лет бессильной злобы, вызывавшейся видом цветения и мощи огромной православной страны. Выгоды «колонизации» занимают здесь место второстепенное, и скорее тоже «духовного» характера.

6

Хотя формально ложное и лживое различаются резко определенно (первое связано с объектом, второе с субъектом), психологически они часто объединены: лживые натуры постепенно так извращают естественный инстинкт истины, что исследование и распознавание ее делаются уже фактически невозможными. Лживость приводит к ложности. Здесь-то и коренится опасность отстаивания формальной истины лживыми средствами. Однако существует еще более глубокий источник лживости, уже не душевный (психический), а духовный (пневматический). Вытекает он из метафизики познания. Познание вообще может быть сведено к взаимопроникновению сфер субъекта и объекта, что и дает в пределе их нерасторжимое, «неслиянное и нераздельное» двуединство. Но для того чтобы акт познания мог совершаться в только что указанном смысле, необходимо, в качестве предрасполагающего и обуславливающего момента, наличие со стороны субъекта знания особого рода тяготения к познаваемому объекту тяготения, которое здесь уместней всего назвать избирательным сродством (Wahlverwandschaft). Тайна этой избирающей силы вообще неизрекаема и необъяснима, хотя и очевидно дана. С другой стороны, непроизвольное вхождение объекта в сферу субъекта (в силу, напр., акта непроизвольного внимания, понимаемого как в широком, так и в узком смысле), может дать и дает повод для выявления названного избирательного сродства. В обоих случаях избирательное сродство стимулирует акт познания во всей его завершенности. Завершенность эта неминуемо включает в себя и момент оценки (этическое начало в познании). Здесь теория познания и этика перекрещиваются – взаимно обуславливают друг друга. Этический момент познания и состоит прежде всего в том, чтобы субъект, в силу акта свободной воли (неизрекаемый основной момент), давал в себе место этому избирательному сродству. В тех случаях, когда это не происходит, т. е. когда момент сродства сознательно отвергается, субъекту остается игнорировать предмет знания, остается быть в нем невеждой. Но если гордыня препятствует простому сознанию в своем невежестве, равно как и сознанию своей вины в этом, то остается другой выход: видимость знания при приспособляющем извращении его предмета. Здесь источник ложных выводов и лживых утверждений; причем формально они могут иметь вид либо утверждения ложных положений, либо отрицания положений истинных. Такого типа ложь в отличие от лжи наивной («негносеологической») регулируется большею частью законом «обратной соотносительности». Он состоит в том, что лгущий утверждает (или отрицает) по отношению к объекту познания то, что, будучи ложным по отношению к нему, является истинным по отношению к другому предмету знания, находящемуся с первым в отношении несовместности. Так напр., если европейские общественные и ученые круги называют Ленина «государственным человеком», то это ложь по отношению к России, но верно по отношению к Европе, ибо с одной стороны, «польза», которую он принес разрушением России, есть для Европы дело «государственной