Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

Аввакум, II, 15–17

Мы же, православнии, закон истинный от Бога приимше, разных стран беззаконий осквернихомся, обычаи злии от них приимше тем же от тех стран томимы есмы и расточаемы. И сего ради казнит нас Бог за таковыя преступления.

Стоглав, гл. IV

Задачей настоящего очерка является вскрытие подлинной сущности революции и, тем самым, обличение западнической идеологии и ее носителей – революционно-социалистической и либерально-атеистической интеллигенции. Создавшаяся обстановка в значительной степени облегчает беспристрастное обсуждение темы. Дело в том, что кажущиеся антиподы носителей революционных устремлений – так наз. «правые», различного толка реставраторы, легитимисты и «консерваторы» настолько обнаружили свое внутреннее сродство со своими противниками, что все они легко могут быть объединены в общую группу революционно-разрушительных начал. Внешнее несходство и вражда не должны затемнять истины в наших глазах. Чувство творчески-онтологической сущности России глубоко чуждо и тем и другим; в деле разрушения России оба антипода выполнили роль «дополнительных» по отношению друг к другу функций. Если выродившаяся и разложившаяся монархия обнаружила типичную революционно-либеральную слабость в противостоянии злу и в то же время остатки здорового социально-политического чутья, то пришедшая на смену ей через трамплин временного «правительства» современная социалистическая олигархия обнаружила максимальную властность на нелепом и ничтожном социально-политическом базисе. Та религиозно-национальная идея, которая лежала в основе исторической русской власти – вплоть до момента ее конечного падения, – есть, несомненно, идея-сила; злостная же и отсталая социально-политическая доктрина коммунизма есть обнаружение идейной слабости. В результате создавшееся положение можно охарактеризовать в парадоксально противоречивой формуле: дезорганизация силы и организация слабости. Этим парадоксально противоречивым путем вообще всегда шла российская революция, как коронованная и титулованная, так и подпольно-конспиративная. Пока действовали органически творческие и охранительные силы русского исторического гения, различные общественные группировки могли воображать, что они направляют судьбы русской державы и русской культуры. Это замечание особенно касается русских официальных «консерваторов», мертвый застой и, часто, злостное гасительство которых ничего общего не имели с творческим и подлинно прогрессивным охранением. Теперь же, когда волею исторических судеб им предоставлена возможность показать в напряжениях борьбы свое подлинное лицо, мы видим, как бесконечно далеки они от той функции, которую приписывают себе, и как близки к своим будто бы смертельным врагам-антиподам. В лучшем случае они были и остаются плохими, второго сорта де Местрами и Мак-Магонами; последние же русской душе так же чужды, как Вольтеры и Робеспьеры.

1

Революция 1917 г. дала грандиозный и всесторонний опыт зла. Однако мы идем далее и утверждаем, что зло вообще имеет революционную природу, что зло и революция суть понятия равнозначащие, иногда даже синонимы. Революция есть предельное выражение зла в общественно-государственной жизни. А так как истоки и основания этой жизни религиозно-метафизические, то от зла общественно-государственного мы приходим к злу в области религиозно-метафизической. Помимо этого, вообще всякое зло и революция в особенности представляются в плане строго имманентного анализа как нечто совершенно ненужное, напрасное и телеологически бессмысленное. Для того чтобы преодолеть эту опасную и ведущую с соблазнительной легкостью к пессимизму точку зрения, необходим сущностный онтологический анализ самого первоначала революции. Вопросы поставлены грозно, и в ответе на них судьба наша: ведь за ответом следует выбор, действие – в чем бы оно ни проявлялось – и ответственность за них. Это значит, что мы подошли к философии революции.

Философия русской революции прежде всего должна поставить и разрешить описательно-морфологическую задачу, анализировать, так сказать, духовный скелет революции, ее статику и динамику. Поэтому она подвергает рассмотрению системы идей двигателей (idées forces), из которых исходили и исходят деятели революции и на которых они основывают свою идеологию и тактику. Во-вторых, философия русской революции должна, описав феномен революции, дать оценку или, вернее, переоценку названных идей и их действий с независимой от них точки зрения. Этим определяется место философии русской революции в системе онтологических, космологических и историко-культурных (историософских) идей; равно и религиозно-моральный приговор.

В осуществлении первой задачи сразу же раскрываются ряд слагающих революционную систему компонентов, хотя и дифференцированных, но существенно между собою связанных. Предельным выражением и завершением революционно-социалистической, утопической идеологии является коммунистический социализм (а). А этот социализм необходимо характеризуется фактом симбиоза революционеров собственно с преступно-аморальными и дефективными элементами (б), что и составляет антропологию (и психологию) революции со включением и социально-биологического момента. С другой стороны, не менее характерны сущностное участие и сотрудничество западноевропейской идеологии как источника революционно-российской, транскрипция этой идеологии на русской почве и столкновение ее с русской действительностью в широком смысле слова (в). Наконец, за всем этим вскрываются сущность самой европейской идеологии (г) и ее религиозно-метафизические и онтологические истоки (д).

Особенно трудны для исследователя два первых момента. Здесь царит безóбразный и безобразный хаос. И весь этот псевдотерминологический, иностранно-словесный мусор у минимально серьезного и добросовестного мыслителя может вызвать лишь недоумение. Научно-философскому анализу предлежит некий объект с бесформенными, расплывающимися очертаниями, ложный и лживый одновременно, бред маньяка, но маньяка совершенно особенного, маньяка, симулирующего симуляцию, маньяка, в котором преступник играет в мораль, а безумец в здравый смысл. Нельзя поручиться за подлинность и добросовестность и одного слова: везде мистификация и ложь, к тому же возведенная откровенно в принцип. И это всюду – как в социальных утопиях современного анархизма и социализма, так и в идеологических протофеноменах от классической и неклассической древности к Моору, Кампанелле, Уистенли, Морелли и от них через утопизм начала XIX века (Сен-Симона, Фурье, Прудона, Кабэ и Маркса) к русским 60-м, 70-м, 80-м и 90-м годам. Если же стать на точку зрения строго описательного морфологического анализа, то здесь подстерегает новая опасность: полная стертость внешних очертаний, склонность к дедифференциации, упрощению, а также то, что знаменитый Еллинек назвал «удручающим однообразием».

Представляется примечательным, что все это исключает применение столь полезного методологически понятия развития. Его-то именно здесь и нет. Трудно себе представить что-нибудь такое, к чему бы понятие эволюции менее подходило, чем «миросозерцание» тех, которые идею эволюции поставили будто бы во главу угла своего «учения». Ибо эволюционный социализм есть «contradictio in adjecto». Социализм по самой природе своей революционен. Эволюционным же он делается в силу компромисса с какой-нибудь не зависящей от него force majeure. И вот почему: боязнь закона гетерогонии целей, согласно которому одно явление выступает как средство к достижению другого (с тем, чтобы в последующий момент в свою очередь определиться как цель, для которой второе явление послужит средством), заставляет социалистов инстинктивно стремиться к революции или вообще сочувствовать ей, враждебная же