Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

свободы, как ее лишь голая модальность. Можно быть не злым. Отсюда ответственность. Завистливая жажда исказить бытие, раздражение самостной воли, пустой формальной «свободы» при виде ее полноты и великолепия есть ближайшее следствие отъединенного, разделенного самоутверждения[53]. Отсюда злоба во зле, как коррелят творческой активности в добре (бытии). В зле злоба занимает положение псевдоаналогии по отношению к творческой активности в добре. И аналогично тому, как в добре активность направляется на творчество и устроение (уместность и своевременность суть основы творческой иерархии), так и во зле злоба направлена на уничтожение и расстройство (неуместность и несвоевременность суть аспекты уничтожающей анархии). Так как основное противоречие зла состоит в том, что оно для своего призрачного, только реального, а не сущностного полубытия нуждается в бытии, т. е. в том, что оно желало бы уничтожить, и в том, что выполнение им своего задания «до конца» есть вместе с тем и собственное уничтожение (дух зла есть дух «самоуничтожения и небытия», по замечанию Достоевского), то ему и остается одно – компромисс. Неуместность и несвоевременность закрепляются в псевдоиерархические последовательности; в них устраивается лжепорядок и лжепослушание. Возникает тот «столб злобы богопротивной», та «Вавилонская башня», та «мать блудницам и мерзостям земным», что ныне стоит перед нами и в виде европейской цивилизации с ее ложной иерархией не-сущих ценностей, псевдопорядком, псевдопослушанием и призрачным равновесием неустойчивых форм, которое пародирует подлинную устойчивость изначального бытия и из нее возникшую истинную иерархию. Отсюда необходимость утверждаться на элементарном расчете (компромисс – расчет); отсюда и элементаризм, упрощенность, вульгарный здравый смысл, являющийся в многообразных формах материализма, ассоцианизма, позитивизма, утилитаризма и проч.; отсюда и исчерпанность, принципиальная исчерпаемость, противопоставленный неучитываемому и неисчерпаемому до конца подлинно творческому примитиву.

Псевдоиерархия элементарно-раздробленных единиц (сборность, «демократия» против соборности, церкви) в конце концов вылилась в современную форму сосуществования денежных магнатов и пролетарской массы, социализма и капитализма, друг другу коррелатных и друг без друга немыслимых (социалисты правы, современная цивилизация насквозь буржуазна!). Этот компромиссный лжеиерархизм демократии однако дает повод к постоянным иллюзиям и призрачной видимости внутри самого тела анализируемой цивилизации. Отсюда нелепый миф о борьбе социализма с капитализмом («труд» против «капитала»), в наше время формулирующийся в виде марксистской легенды о борьбе «творцов» ценностей с «присвоителями». Призрачность самой структуры характерна для ложно-лживости (т. е. ложности и лживости) ее идеологического и философского коррелята.

Если среди этих призраков возникает и утверждается подлинно ценностный космос, то последний фактически одним своим присутствием уже обличает и осуждает. «Суть же состоит в том, что Свет пришел в мир». Отсюда озлобление лжекосмоса, отсюда дальнейшее утверждение ложно-лживого начала в asylum ignorantiae: свободное соревнование для него невозможно.

Историческую форму этой драмы мы видим в отношениях мира европейского инославия к православному русскому миру. Православие, т. е. истинная иерархия истинных ценностей, является субстратом русской нации в его подлинном бытии, а нация оказывается оплотом Православия (ибо религия и Церковь есть дело богочеловеческое, а значит, в особом смысле и национальное, хотя ничего общего с шовинизмом не имеющее). Это обстоятельство осознавалось всеми европейцами, внутренними и внешними. Потому-то само бытие России, ее видимый лик и социально-исторический тип разжигали разрушительные страсти и действовали возбуждающе.

Истина православно-русского мира в сознании обоего рода (внешних и «русских») европейцев преломлялась в виде непримиримой, активной противопоставленности. Иногда эта противопоставленность носила вид голой эмоциональности, иногда она полуприкрывалась этико-эстетически и философски-религиозно, чаще же всего (в самой Европе) она вовсе скрывалась за аргументами от «реальной политики» и «практической выгоды». Своим Православием Россия противопоставлена всему прочему инославному миру и в нем имеет своего ео ipso решительного противника и противостоятеля. Этот противник сосредоточивается как в фокусе в европейско-буржуазно-социалистическом гуманизме, в глубине своего богоборчества таящем человеконенавистничество. Оплот европейской передовитости, гуманизма, в настоящее время, несомненно, представлен социалистической советской мафией в стенах Кремля, и Зиновьев, конечно, был прав, называя Урицкого гуманистом[54].

Правы по-своему Ллойд Джордж, Макдональд и Нансен, когда они поддерживают российских коммунистов из «гуманных соображений».

Европа[55] сосредоточила все свои усилия именно в сердце своего противника, стремясь его раздавить, уничтожить. И это вовсе не по причинам «материальной выгоды». Европа несравненно более «идейна», чем это принято думать. Материальные выгоды лишь предлог, и притом предлог во всех отношениях неудачно придуманный, ибо для всех ясно, что нет большей материальной невыгоды, чем пребывание третьего интернационала в недрах России. Однако Европа вполне мирится как с невыгодами, так и с опасностью этого пребывания, ибо третий интернационал ее alter ego, ее порождение и тень. Вообще мы здесь имеем марксистскую схему навыворот: на миросозерцательно-идеалистической (и идеологической) базе черного антихристианского, антиправославного спиритуализма материалистическую надстройку якобы экономических выгод. Пребывание коммунистов в Кремле представляет Европе не материальную, а духовную выгоду (расширение духовной империи!), и ради этой выгоды она готова пренебречь материальными потерями.

Что касается самих олигархов, то поскольку мелкая бездна их элементарных, точечных душ вообще поддается какой-либо характеристике, и поскольку они сознают свою миссию как представителей интересов идейного зла, то, конечно, революции в самой Европе они вряд ли желают и, нужно думать, искренно вряд ли могут желать. Это уже потому, что буржуазно-социалистический уклад современной Европы достиг такого безбожия и нигилизма, что для самих большевиков подобное состояние есть лишь далекий идеал. С их точки зрения, да и с точки зрения всякого социалистического гуманиста, какой бы то ни было переворот в Европе, минимально серьезный и глубинный, даже если он совершится под коммунистическим флагом, будет в сущности контрреволюцией – так как строй Европы и есть строй стабилизованной революционности и максимального безбожия. Кроме того, такое потрясение невыгодно кремлевским социалистам еще и потому, что оно может лишить их притока тех материальных благ и той поддержки, благодаря которой они имеют возможность, разрушая Россию (какова их основная задача), быть в то же время вне пределов досягаемости материальных последствий этого разрушения. Современная коммунистическая власть есть передовая крепость цивилизованного империализма и европейского буржуазного «гуманизма» во враждебном лагере Православно-Христианской России; и только с этой точки зрения делаются понятными до конца те «странности» европейской цивилизации, для объяснения которых в противном случае приходится прибегать к сложным, искусственным и, несмотря на свой якобы «позитивизм», ничего положительного не дающим гипотезам.

Сам социализм с гуманистически-атеистическим либерализмом, ему соотносительным, есть социологическое выражение метафизического зла, куда в качестве слагающих входят все его разновидности. Вообще, можно сказать, что такой социализм (так же, как гуманистически-атеистический либерализм, анархизм, толстовщина) относятся к частным формам зла – аморальным поступкам и злодейству, как алгебраическая формула к ее частному численному значению. Такой алгебраической формулой зла стала в настоящее время