Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

утопизму закономерность мешает осуществлению революции, как и вообще всякое вмешательство посторонней силы – воли. Если мы предоставим социальный процесс самому себе, то наряду с теми факторами, которые могут содействовать наступлению социалистического уклада, появляются ему противодействующие. А это может привести и приводит к исчезновению самой социалистической концепции.

Помимо этой явной апории (тупика), в силу которой социализм вынужден опираться на закон, который отодвигает его наступление, последователям учения Маркса приходится считаться еще и с другим затруднением. Социализм не может не основываться на материализме. А, основавшись, терпит крушение вместе с ним. Идеологически он совершенно беззащитен и роковым образом вынужден прибегать к насилию, к argumentum baculinum. Поэтому про него можно mutatis mutandis сказать то, что Якоби сказал о вещи в себе у Канта: без материализма нельзя быть социалистом, а став материалистом, мы подвергаем социализм одной с ним участи.

Кроме того, налицо есть еще третья несообразность. Социализм стремится вытеснить религию; но вытеснить что-либо можно только заняв место вытесняемого. Став же религией, социализм должен удовлетворить тем запросам, которым призвана удовлетворять религия, но которые он радикально отрицает. Здесь-то социализм и обнаруживает свою полную несостоятельность…[51]

Преступно-дефективная масса (см. выше б) ни в какие рамки не укладывается – не потому, чтобы она была не адекватна нормальному типу жизни и мышления, а потому, что она во всех смыслах бесконечно ниже этого типа. Отсюда и ее внеисторичность, выражающаяся в инстинктивно-эмоциональной вражде к истории и быту. «Преступники истории не имеют», – очень хорошо сказал имп. Николай I. А это значит, что они и философии в подлинном смысле тоже не могут иметь, что и видно из произведений Ламетри, Гольбаха, Вольтера, Дидро, Молешотта, Бюхнера, Фохта, Фейербаха, Геккеля и т. п., которые были да и по сей день остаются единственным стимулом «умственной» работы таких «вершин» российского революционного социализма, как Плеханов, Ленин, Бухарин, Преображенский.

«История есть разум нации», – сказал Гегель; а у российских радикалов-западников и у революционеров социалистов есть все основания как историю, так и разум считать в числе своих смертельных врагов. Мы полагаем, что метод философии русской революции должен быть в особенном смысле прагматическим и телеологическим. Это значит, что при исследовании всех явлений революционной российской идеологии с ее либерально-атеистическими производными надо рассматривать все с точки зрения «полезности» составляющих моментов или с точки зрения их «движущей энергии» по отношению к создавшемуся коммунистически-советскому режиму. Применить такой метод мы не только имеем право, но обязаны к нему с непреложной принудительностью. Факт существования С. С. С. Р. делает правильность этого метода несомненной.

Коммунистический советский режим, конечно, необходимо рассматривать, как вершину революционно-социалистических устремлений в их полноте комбинации марксизма (с.-д.) и народничества (с.-р.), что с морфологической точки зрения и есть активный российский коммунизм. Это правильно, ибо при подчеркнуто антителеологическом характере «научной» революционной мысли, вызванной причинами тактического духо- и богоборчества, последняя в ее практическом применении и устремлении насквозь телеологична, да еще в самом элементарном, откровенном виде. Весь российский революционно-социалистический телеологизм вместе с соединенной с ним гетерономной моралью выражается в своеобразном ублюдке гипотетического и категорического императивов: «поступай (пиши, действуй, говори) так, чтобы все усилия и весь смысл твоих поступков фактически создавали и укрепляли режим С. С. С. Р.».

2

Добросовестное познание отнюдь не исключает праведного гнева. И не только не исключает – часто само познание делается возможным лишь при наличии упомянутого гнева, каковой в большинстве случаев является единственным религиозно-моральным реактивом, обнаруживающим наличие зла. Вопреки известному положению Спинозы, non detestare (не ненавидеть) означает часто non intelligere (не понимать). В самом деле, безразличие, равнодушие к добру и злу есть моральный идиотизм, делающий вообще невозможной какую бы то ни было феноменологию зла подобно тому, как отсутствие художественного чутья, вкуса у философа искусства (а тем более его принципиальное отрицание, что мы видим, напр. у Добролюбова, Писарева, Чернышевского, Протопопова и др.). делает невозможной философию искусства. То же можно утверждать и касательно революции, смысл философии которой прежде всего религиозно-моральный.

Вне морально-религиозного критерия все попытки создать философию революции тщетны и могут лишь повести, как это уже случалось повсеместно в Европе, лишь к вольному или невольному обслуживанию революционных «интересов», что вряд ли можно назвать философией. По этому поводу, равно как и по адресу всех откровенно оправдывающих революцию, мы пока заметим следующее: среда и субстрат, способствовавшие зарождению и развитию революционного недуга, несомненно, были. Они были подготовлены грехами, ошибками и несчастьями многих поколений и эпох. Далее несомненно и то, что в процессе революционного разложения и хаотических сдвигов создается новое, часто творческое и жизнеспособное. Но это не является аргументом в пользу оправдания революции. Так как зло имманентно ее сущности, полное же разделение добра и зла является основою настоящей этики, каковой может быть лишь христианская этика, то должно утверждать, что добро, рождающееся в эпоху революции, является в процессе ее провиденциального преодоления. Все хорошее, возникающее в революционном процессе, по существу контрреволюционно. Поэтому современная коммунистическая партия, овладевшая Россией, старается противодействовать какому бы то ни было созиданию (революция есть организованный хаос), откуда бы попытки созидания ни исходили. Революционеры почитают их как контрреволюцию и с точки зрения своей идеологии, конечно, правы.

3

Всякому непредубежденному и самостоятельно мыслящему историку нашей революции придется столкнуться с сердцевинной особенностью ее идеологии, ярко выделяющейся на протяжении всей ее «истории» от Григория Котошихина (одного из первых «обличителей» и идеологического предшественника Петра I) до Владимира Печерина и от людей 60-х годов, первых «народников» и Щедрина до оккупировавших в настоящее время Россию коммунистов. Особенность (т. ск. «спецификум» революции), о которой здесь идет речь, есть глубокая и всесторонняя вражда к России и ее культуре, истории и государственности, всяческое их отрицание. Особенность эта может даже показаться своего рода «национальной», ибо, пожалуй, нигде в таком виде и в таких размерах не встречается. Однако, «национализм» этот есть лишь видимость, истинный же смысл названной особенности тот, что зло решило дать битву своему самому опасному врагу на собственной территории этого врага. Отрицание революцией России есть ответ зла на отрицание Россией революции.

Без обиняков говорим мы, что европейское начало, выразившее так элементарно-ясно свою злую природу в российском коммунизме, является нам вследствие этого олицетворением зла; и вот почему.

Зло вообще бессубстанциально. Оно есть противопоставленность, «оппозиция» добру, корень которого во всебытии, «всеединстве»[52]. Но в то же время зло реально, так как оно питается от источника реальности, будучи извращенным бытием. Оно не имеет основы (субстанции) и, опять-таки паразитируя на чуждой ему основе, тем не менее реально. Тайна зла есть тайна отрицательной, формальной, бессодержательной