Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

еще большей степени, чем в экономике, вынужден был ограничиться «отрицательным» творчеством. Но в области «невесомого» и «несъедобного» оказалась совершенно невозможною мистификация видимостью. Для массы неспециалистов различные сочетания частью элементарных, частью вовсе бессмысленных фраз и иностранных терминов из всевозможных «передовых» книжек преимущественно конца XVIII и середины XIX вв. (главным образом, по французским «просветителям», да по Рубакину с Малининым и Бурениным, с прибавкой Маркса, Михайловского и Дарвина, которых не столько читали, сколько почитали[61]) были непонятны. А для социалистов – не нужны. Впрочем, не нужны они были в разной мере и тем, и другим.

Для социалистической власти выход оставался один: физически уничтожать нужное и ценное, дабы устранить его естественную и всегда победную конкуренцию с ненужным и не имеющим ценности социалистическим мусором. Началось с гонения на церковь, на философию, литературу, а с ними и на все, что относится к сфере ведения «наук о духе». И лишь после того, как стали умучиваться православные священнослужители, изгоняться и ссылаться ученые и писатели, истребляться их книги, выяснился окончательно смысл планомерных, уже в первой половине XIX века начавшихся атак на государственно-правовую твердыню, ненавидимую интеллигентами именно за то, что она охраняла культуру духа от уголовно-бунтарского элементаризма и революционизма.

Революция есть грандиозный опыт зла в форме духо-угашения. Однако для того, чтобы это сознание превратилось в действенное преодоление зла, необходимо войти в самые глубины лаборатории зла, нащупать все его разветвления, а главное, исходные места. Тем более, что злоба в революции, заменившая разум хитростью, пытается двоиться в глазах противников. Она пытается перенести их активное воздействие на яркую, бросающуюся в глаза видимость и сохранить в неприкосновенности ее тайные истоки.

К таким сокровенным сторонам революции надо отнести общенигилистическую идеологию 60-х годов (отчасти Белинского и Огарева, главным образом, Писарева, Добролюбова и Чернышевского вместе с dii minores), а также «народников» 70-х и 80-х гг. вместе с родственными течениями, как-то: Михайловского, Лаврова, Протопопова и «марксистов» 90-х годов – Плеханова, Аксельрода, Ленина, Богданова и т. д. (Последние два вместе с Бухариным и Преображенским (с.-д.), Черновым и Ивановым-Разумником (с.-р.), представляют те уродливые помеси народничества с марксизмом, которые и дали различных оттенков большевиков и полубольшевиков.) И если мы примем во внимание, что весь этот комплот вышел идеологически из Запада, представляя как бы его провинциальное повторение, то возглавить его придется наиболее заметными и бросающимися в глаза представителями западничества – П. Я. Чаадаевым (1794–1856) и В. Печериным (1807–1885), несмотря на то что высота культурного уровня, талантливость, а у Чаадаева и персональная противореволюционность делает их в некотором смысле антиподами вышепоименованных лжеучителей революции. В Чаадаеве и Печерине ярко сказался тот антируссизм, который так или иначе всегда звучал как лейтмотив революционно-социалистического западничества. А то обстоятельство, что оба они (Чаадаев и Печерин) были органическими латинянами, раскрывает неожиданные перспективы как в феноменологии, так и в генезисе революционно-западнических и антирусских идей[62].

11

Революция 1917 года[63] идеологически не только не дала ничего более нового и острого, но во многом сделала шаг назад, вступив в сделку с противоборствующими течениями. Более подробное и глубокое изучение «нигилистов» и «народников» приводит к окончательному выводу, что кровавый обскурантизм, каким явилась революция 1917 года, есть точное выполнение и проведение в жизнь уже упомянутой идеологии, как в главном, так и в подробностях. «Дети» «добросовестно» выполнили все то, что задумали и обосновали «деды» и «отцы»…

Русский творческий примитив определен и вызван к бытию только в православии и через православие; равно как и само православие находит в русском примитиве свою среду и субстрат, обнаруживающие его как Великое Православие (в противоположность «малому» православию славянских стран, а тем более современных греков). По полной и точной аналогии с Древним Израилем может быть назван русский народ «Новым Израилем». Не потому, чтобы он был всегда на высоте своего назначения; звание «Богоносца» вовсе не признак совершенства. Нет, оба Израиля характеризуются именно тем, что вне веры, вне Бога они перестают как бы существовать и превращаются в свои противоположности, падая ниже всякого другого народа. Этим и объясняется то, что если Древний и Новый Израиль дали образы высочайшей святости, то они же показали миру и позор предельного падения. Любой из прочих «великих» народов – англичанин ли, немец ли, француз ли и т. д., – забыв Бога, не только не теряет своих национальных особенностей, но даже как будто начинает выражать их с особенной яркостью. (Характерно, что талантливый выразитель реакционно-европейских течений нашего времени О. Шпенглер во всех своих произведениях отрекомендовал себя безрелигиозным и определенно нехристианским мыслителем.) Но безбожники евреи или русские превращаются в безликую, аморфную массу, «подобную слюне или каплям, падающим из сосуда».

Конечно и до Петра, истинного основоположника российской революционности, образы падения в изобилии испещряли землю русскую, и часто, очень часто осквернял ее невыносимый духовный смрад. Но все же это признавалось недолжным, беззаконным, безобразием, грехом. Лишь Петр I авторитетом власти, права, государства утвердил вульгарную противоцерковную политику, лишь в нем зло церквепорабощения, извращения и унижения духовной жизни и быта олицетворялось с тем, чтобы через два столетия повториться и проявиться в предельной степени в виде социалистической каторги[64].

Средоточие личности и дела Петрова – его церковная политика. Полтава не должна заслонять от нас уничтожения патриаршества, похода на монастыри и «всешутейшего собора». И если мы восхищаемся государственно-хозяйственными достижениями Петра и его «гражданскими преобразованиями», то не забудем, что либералы и социалисты – истинные птенцы гнезда Петрова (социализм есть царство самодовлеющей бюрократии!) – привели русский дух и тело в то состояние бесноватой немощи, при которой от европейской России, им созданной, отделена чуть ли не половина, а детище Петрово – Петербург пришел в такое состояние, которое иначе, как «ленинградским» и охарактеризовать трудно.

Смысл европеизации, проведенной Петром, состоял в замещении русского народного примитивного великодержавия европейско-российским интернациональным империализмом. Монархия Петра есть фактически отречение от идеи древнего царского благочестия с заменой его идеологией просвещенного «абсолютизма». Протестантизм и вольтерьянство – вот что принесла собой империя. Но так как империя держаться без великодержавного базиса не могла, а основой российского великодержавия была и оставалась православная религиозность, то протестантско-вольтерьянской империи пришлось прибегнуть к искусственной и часто лицемерной форме синодального управления. В последней самым противоестественным образом сочетается просвещенный «абсолютизм» с цезарепапизмом. (Царство было активно глубоко благочестивым, и только в потенции носило в себе возможность нечестия; империалистический цезарепапизм активно был нечестивым и лишь в потенции заключал в себе возможность благочестия.) Церковь с периода империализации Державы Российской подвергается гнету и коверкающим влияниям со стороны светской власти и испытывает на себе лишь больные