Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

Итак, идеологически арсенал революции был собран значительно раньше, чем сложилась удобная для применения его на деле историческая обстановка. Последнюю российские революционеры и радикалы уже со времени Печерина представляли себе главным образом в виде внешнего разгрома России. Приняв же во внимание, что сама революция в ее основе и тенденциях есть полное отрицание России, полное заграждение, загрязнение и иссушение источников ее бытия, придется признать, что военно-политическое пораженчество, истинно польский патриотизм Герцена, Бакунина и народовольцев, японофильство радикальной интеллигенции в 1904 году и германофильство Ленина не только тактический прием, а сама цель, один из глубинных и существенных смыслов революции как борьбы европеизма с оплотом православия. Острота борьбы усугубляется еще тем, что, основываясь на православии, Россия органически великодержавна в смысле, ничего общего с революционно-хищническим, западноевропейским империализмом не имеющем. Вследствие этого европеизация России, которая может происходить в формах только революционных, есть в то же время и сведение ее к величине более ничтожной, чем любой самый крошечный из лимитрофов.

12

Ложь, лежащая в основе интеллигентского нигилизма, растлевает душу и лишает возможности принимать в себя объективный мир, расти и развиваться. Интеллигент-радикал в том или ином смысле всегда растленная душа и недоросль. Материалистический прагматизм сообщает ему оттенок скуки, обывательщины (без привлекательных, однако, сторон здорового мещанства), пошлости, а лживый утопизм, соединенный с неспособностью к объективному мышлению, порождает склонность к фантазерству, схематизированию и обескровливанию живой действительности. Это – своего рода идеологический вампиризм, нелепая горячечная романтика головы при холодном, бездушном, жестоком и себялюбивом сердце[66]. Естественно, что у интеллигента-радикала наблюдается полная неспособность к плодотворному практическому или умственному труду. О духовном же окормлении окружающих не может быть и речи. Окружающих с их потребностями такой субъект не видит, а видит лишь прописи да театральные декорации. Особенно это касается отношений интеллигента к русскому крестьянину, которого с его подлинной прозой и поэзией он не замечал, да и не хотел замечать, а вместо этого самовлюбленно видел плохую им же сочиненную агитационную олеографию с намалеванными на ней «пейзанами». То же самое случилось и с рабочими, где это заблуждение поддерживалось безвкусною романтикою европейских социальных утопий XIX и XX вв., включая сюда и «научный» якобы социализм Маркса с его эпигонами[67].

В этом пункте мы видим второй исток русоборчества социалистической интеллигенции (помимо православия – главной и центральной причины). Дело в том, что несмотря на застилавшую глаза социалистов толстую пелену самообольщения и самоизвращения, в них не могло не жить глухое сознание подлинной правды. Радикалы не могли не сознавать, что их «пейзане» и «увриеры» мало или ничего общего не имеют с подлинным мужиком и рабочим, а хотят и добиваются многого такого, что несовместимо с целями радикальщины.

Интеллигенция морализировала, что часто носило при всей резонерской серьезности почти комический характер. Это морализирование и являлось предлогом осуждения русской истории и русской культуры, которые будто бы выросли на неправде. «Неправда» же, о которой здесь идет речь, не только не предназначалась к устранению, но наоборот, приветствовалась, как мина, с помощью которой все здание русской культуры и русской государственности могло быть взорвано и развеяно в прах – вместе с народом, его создавшим. Литературные примеры, подтверждающие справедливость сказанного, имеются в таком изобилии, что, дабы избежать опасности потонуть в них, приведем наиболее яркие и в то же время менее известные.

Начнем с Н. Добролюбова. Для него русская мысль «предмет, достойный изучения, нечего сказать» (как для Левицкого в романе Чернышевского «Пролог пролога»). По поводу эпохи реформ императора Александра II он пишет: «У нас другая задача, другая идея»… «Нам следует группировать факты русской жизни… надо вызывать читателей на внимание к тому, что их окружает, надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать отдыху, до того, чтобы противно стало читателю все это богатство грязи, чтобы он, задетый за живое, вскочил и с азартом вымолвил: “да что же, дескать, это за каторга! лучше пропадай моя душонка, а жить в этом омуте не хочу больше”» (Из переписки Добролюбова с С. Т. Славутинским, Письмо XXIII, 1860 г., Петербург, цит. в сборнике «Огни», кн. I, 1916, стр. 66–68).

«Вы совершенно напрасно расстраиваетесь тем, что следует считать “отрадным явлением”. Что мальчик удавился – это, по-моему, очень хорошо; скверно то, что другие не давятся… Вот что скверно! А то – удавился! велика важность! Неужели вас это изумило и озадачило? Неужели вы предполагали, что наши гимназии неспособны привести к удавлению человека, мало-мальски привыкшего к другой атмосфере, нежели в какой мы все возросли и воспитывались? И неужели вы жалеете этого болгара, предполагая, что он мог ждать себе какого-нибудь добра в земле русской? Нужно было пожалеть его, нужно было волноваться и возмущаться в то время, когда он вступил на русскую почву, когда он поступил в гимназию. А теперь надо радоваться!» (Письмо XXI, 1860 г. Петербург. ib., стр. 62).

«Вы напрасно думаете» (Добролюбов правил статьи Славутинского для «Современника»), «что я не понял вашей мысли, я понял ее именно так, как вы объясняете, и именно с этой точки зрения смотрел на все обозрение. А в обозрении вышло вот что: везде говорится о реформах и улучшениях, затеваемых или производимых правительством, нигде не говорится (да и нельзя) о мерзостях по этой части. А во вступлении говорится о пробуждении и пр. общества; значит, правительство идет в уровень с общественным сознанием. Выходит к читателям воззвание в таком роде: “Вы хотите нового, лучшего, вы серьезно вникаете в неудобства старого порядка; ваши стремления удовлетворяются. Пр-во заботится об улучшении и переменах по всем частям. А затем, если остаются еще мерзости, то нельзя же все переделать вдруг, нельзя, чтобы все было хорошо в переходное время”. Значит: спите, совсем противное тому, что вы хотели. Вот почему я не только вступление выкинул, но даже из середины выбросил три-четыре фразы о светлых надеждах и преобразовательной деятельности пр-ва»… (Письмо XXV, 1860, Петербург, ibid. стр. 71)

Здесь очень хорошо вскрыты мотивы и действие революционной цензуры. Она определялась, как это видно, непримиримой войной, объявленной прогрессивному реформизму, войной, которая тем более ожесточалась, чем больше казалось, что правительство шло в уровень с запросами момента и удовлетворяло потребностям народа и государства, приговоренного радикалами к смерти во что бы то ни стало[68] «…я вымараю сам всякое восхваление из нынешнего обозрения, а в следующих вы и сами, конечно, не станете над ними