Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

Грызь (грысть, грысь, грызло, грыза, грызун, грызуха) отгоняли немедленно после родов. Название духа (в форме «грыжа») вошло в медицинскую терминологию, при этом диагноз очень сильно сократился. В народной медицине грызь имела намного более широкое значение, чем грыжа у медиков. «Медицинская» грыжа, то есть выпячивание внутренних органов, в традиции была лишь видимым следом, признаком духа-грызи, а точнее, попыткой этого духа выбраться из тела наружу. Грызь могла и не оставлять следов, а просто глодать внутри кости и внутренности. Четко связать грызь с определенным диагнозом невозможно. Под грызью понимали что угодно: от зубной боли до неправильных месячных. В заговорах часто называли двенадцать разновидностей грызи — обычное число в характеристиках народных болезней. Например, грызи нутряные, костяные, головные, хребтовые, колючие, болючие, белые, красные, каменные, женские.

Наиболее распространенной считалась детская пупочная грызь, а ее признаком был выпиравший наружу пупок. Живот, по словам земских медиков, вздувался из-за мышечных усилий от постоянного плача младенца и выталкивал пупок. Знахарки видели в этом стремление грызи проделать в ребенке дыру и вылезти наружу. Чтобы избавить младенца от грызи, некоторые знахарки сразу «помогали» грызи выбраться из тела и не обрезали, а перегрызали пуповину младенца[52]. Другие кусали новорожденного за пупок (мальчика — еще и за член) и разыгрывали с матерью традиционный ритуальный диалог.

Русская крестьянская семья. Иллюстрация из книги Р. Лайолла «Русские нравы и подробная история Москвы», 1823 г.

Lyall R. The Character of the Russians, and a Details History of Moscow. Illustrated with numerous engravings. London, 1823 / Wikimedia Commons

— Че, баушка, кусашь? — спрашивала мать.

— Родиму грыжу!

— Кусай гаразне, чтобы век не было![53]

Подобные профилактические ритуалы против грызи считались настолько важными, что крестьянки отказывались от услуг профессиональных акушерок и обращались к повитухам, потому что они умели заговаривать грызь. Акушерки же нужных обрядов и заговоров не знали, и крестьянки жаловались: «…после их тяжело живется ребенку, все грыжей мучит»[54].

К грызи еще вернемся, но вначале надо вкратце обрисовать картину жизни крестьянского младенца: без этого останутся непонятными преследовавшие его духи.

Здоровых детей в деревне не было, и это не преувеличение. Основной причиной расстроенного здоровья становилось захлебение — прикармливание хлебом. Крестьяне давали хлеб новорожденным в первый же день, что губительно сказывалось на пищеварении. Иногда младенца встречали хлебом с солью: повитуха жевала их, завертывала в тряпочку и клала ребенку в рот со словами: «Натко, баславясь, на хлеб на соль, на добро здоровье»[55]. На Дону матерям запрещали кормить новорожденного молоком первые три дня, вместо этого давали «жевку хлеба с солью» и мазали губы медом[56]. Некоторые крестьянки не допускали детей к груди вплоть до крещения, считая их «неочищенными» и не имеющими права «прикладываться к сиськам»[57].

Объяснения крестьян, зачем ребенку хлеб, были многочисленными и разнообразными: чтобы хлеб «привился к сердцу», «завязалось на животе», не оголодал от «пустого материнского молока», потому что «черт хлеба боится», и вообще: «первый раз хлеб попробует — всю жизнь сытым будет». Семьи побогаче давали младенцам не грубый деревенский хлеб, а разжеванные баранки, сахарные крендельки, белый калач или просвиру. Различались и сами «жевки» — тряпицы, в которые вкладывали пережеванную еду: у бедняков из холстины, у богатых из кисеи.

Желудочно-кишечный тракт портился одинаково: и от баранок в кисее, и от грубого хлеба в мешковине, — но деревня твердо держалась мнения, что от хлеба младенцы растут быстрее, становятся здоровее, а без хлеба не выживут. Один костромской ямщик послушал врача и попробовал запретить кормить своего младенца хлебом, баранками и кашей. Свекровь и жена обвинили его, что хочет уморить ребенка голодом и бежать в город к любовнице[58].

Хлебом дело не ограничивалось. Спустя три-четыре месяца после родов ребенка начинали прикармливать жеваными яблоками, кашей, тертой морковкой и свеклой, чтобы рос красивый, с «красенькими щечками»[59]. В Печорском крае давали ложечку сметаны, «чтобы прослабило»[60] (водку тоже давали: от боли в животе[61]). Попутно младенцев поили коровьим молоком, квасом и чаем, которые вливали в соски. В Пермской губернии давали кислую брагу из овса и ржи с хмелем[62]. Символические напитки — тоже: кипятили в воде железо и давали пить, чтобы младенец был крепким[63]. Угощали «чайком с булочкой»[64]: булочку давали в тряпке, чай — в соске.

Соски были отдельным злом. Их делали из коровьих сосков, которые покупали у мясников и натягивали на полые коровьи рога. По свидетельству многих очевидцев, соски быстро портились и начинали гнить. Однако меняли их редко, и, случалось, молоко в них скисало, а на дне соски откладывался творог[65]. Врачи писали: коровьи соски крестьян — более лютые враги человечества, чем чума и холера, вместе взятые[66]. Профессор Попов считал, что кислые, гниющие коровьи и бараньи соски — истинный бич деревенских грудничков[67].

Земства пытались бесплатно раздавать резиновые соски. О том, с какими сложностями сталкивалась кампания, можно судить по истории из Ветлуги. В медпункт пришла молодая крестьянка с больным младенцем. Врачиха предложила поменять коровью соску на две резиновые. После долгих объяснений женщина согласилась, но уже на следующий день вернулась, пройдя от своего дома до медпункта восемь верст, и сказала про черные резиновые: «Давая евти соски, я как бы сую ему в рот черную змею». Уговоры больше не помогли[68].

«Захлебление», чай, брага с квасом разрушали здоровье миллионов детей, которые самой природой не приспособлены к питанию ничем, кроме материнского молока. С полугода их питание мало отличалось от диеты взрослого крестьянина. Дети кушали щи, вареную картошку, которые им пережевывали и вкладывали в «жевки». В девять месяцев многие матери прекращали кормить ребенка своим молоком. Объясняли: «…если сосить ребенка больше девяти месяцов, памяти у него не будет»[69].

Селянская усадьба в России (фрагмент). Книжная гравюра по рисунку Ж. Жерлье, гравер Антуан Огюст Эрнест Эбер, 1884 г.

J. Gerlier; Antoine Auguste Ernest Hebert; Leo de Colange (editor). Voyages and travels, or, Scenes in many lands with original descriptions by the best authors. E. W. Walker & Co. (Boston), 1887 / Wikimedia Commons

Желудочные и кишечные болезни были основной причиной слабого здоровья и потрясающе высокой детской смертности в деревне.

Второй причиной была антисанитария. Она тоже во многом связана с традициями.

В середине XIX века