Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

в Саратовской губернии служил священник Розанов. Он составил прекрасные, хотя до сих пор не изданные заметки о народной медицине. В них Розанов признавался, что с трудом держал в руках крестьянских детей, которых приносили крестить. Младенцы попросту воняли.

Часто нет возможности дохнуть от прелости и вони, какой несет от ребенка. Давно я служу, много поэтому было и внушений, и объяснений, и даже брани; но ничего не поделаешь. Вековые и родовые привычки вывести трудно. Иногда мне просто отвечают: да разве его намоешься![70]

Похожее подмечали в других регионах.

«Не видавши собственными глазами, нельзя и вообразить, в какой страшной нечистоте находится […] несчастный младенец! И какой тогда бывает от него отвратительный запах!» — писали из Тверской губернии[71]. «Белье на детях не переменяется по неделе и больше; постель почти постоянно сырая; пеленки также моются очень редко и небрежно…» — писали из Олонецкой[72].

От грязи на младенце вырастала корка. Вологодские крестьяне уверяли, что снимать ее (особенно с головы) нельзя, иначе младенец заболеет, ослепнет или оглохнет[73]. В Заонежье еще сравнительно недавно запрещали до истечения первых шести недель снимать с головы ребенка «послеродовые волосы»: «чтобы жизнь ему не укоротить»[74]. Схожее представление записали на тысячу километров южнее, в украинских деревнях. На головах грудничков здесь скапливался слой жира, который в соединении с пылью формировал корку наподобие глиняной. Ее не трогали, потому что без нее ребенок будто бы вырастал дурачком[75].

Наверняка в деревнях между Заонежьем, Вологдой и Киевом на грязь «детенков» смотрели схожим образом.

Антисанитарной по нашим меркам была колыбель — зыбка. Ее набивали тряпьем, которое стирали нечасто, ограничивались простой просушкой на печи. Даже в 60-х годах прошлого века крестьянки упрекали излишне чистоплотных матерей: «Чтой-то ты мальчонку барчуком растишь, пеленки до белизны стираешь!»[76] Вынимали тряпичное наполнение далеко не каждый день, «и потому вонь и сырость никогда не покидают ребенка»[77]. «Часто встречаешь детскую колыбель с такой тяжелой вонью, что нет силы в двух шагах от нее стоять», — сообщали из Смоленской губернии[78]. Профессор Попов подытоживал: «Прелый запах выделений ребенка, постоянно ощущаемый около “люльки”, является достаточным показателем той деревенской “гигиены”, с которой знакомится крестьянский ребенок с самых первых дней своего существования»[79].

Крестьянские дети зимой в избе. Неизвестный художник, 1884 г.

Покровский Е. А. Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России: Материалы для медико-антропологического исследования Е. А. Покровского. М.: тип. А. А. Карцева, 1884

Наконец, третья причина слабого здоровья детей — плохой, недостаточный уход за ними. Младенцев могли оставить в зыбке на несколько часов, если у матери случались более важные дела. Кричал он или молчал — никому не было дела.

Мать, наскоро сунув ему в рот соску, бежит поить телятишек и давать корму коровам, предоставляя ребенку полную свободу делать что он хочет: спокойно сосать соску или реветь благим матом, покамест «кадык не устанет». Такое отношение к детям даже в строго сознательный принцип обратилось. «Ребенок — что щенок: меньше смотри за ним, крепше вырастет», — слыхал я не раз от здешних крестьян. Да и не только отцы, братья и дяди — сами матери говорят, что думают таким образом[80].

Фактически беспризорными оставались младенцы на время летних полевых работ, в страду, когда взрослые уходили из дома на целый день, а малых детей оставляли на попечение других, как правило, пяти-семилетних девочек. Маленькие няньки следили за ними откровенно неважно.

Обычная сценка, о которой писали очевидцы: крестьянский младенец лежит в зыбке мокрый, перепачканный нечистотами, сплошь покрытый мухами, которые лезут ему в рот и нос[81]. Или ползает по двору, ест отбросы из свиного корыта, набивает рот чем угодно — землей, испражнениями: «нагадит да рукой и хвать»[82].

Три причины (захлебение, антисанитария, отсутствие правильного ухода) приводили к массовому распространению колик, к стоматиту, поносам, сыпям, экземам. Некоторые детские болезни в деревне считались неизбежными, и уверяли, что ими болеют все люди и нельзя найти тех, кто их избежал. Например, молочница, при которой рот младенца покрывается белым налетом и мелкими язвочками. Крестьяне называли ее «цветом».

— Да ты тряпочку почаще переменяла бы, — посоветовал один интеллигент крестьянке, которая жевала ржаной хлеб, чтобы завернуть в тряпку и положить в рот ребенку.

От тряпки пахло гнилью, она позеленела от плесени.

— Это все хлебное, ничего, — ответила мать.

— Вот оттого-то и цветет в ротиках у ваших детей, что они всякую дрянь сосут.

— А не правда! Цветет в ротике это завсегда уж, потому это так уж положено.

— Но отчего ж это вон господских детей рты не цветут?

— Не может быть… Там, може, что-нибудь дают им, чтобы не цвели, а то как же можно, чтобы у ребенка не цвел ротик![83]

Неизбежными признавали судороги младенца, по-деревенски — «родимчик». Если вдруг ребенку повезло и он не мучился судорогами, объясняли, что родимчик случился во сне[84]. Лечили его, например, мочой матери — промывая ею голову ребенка или обвязывая смоченной в моче тряпкой. Иногда боролись, как с духом: клали в зыбку ножницы, полагая, что родимчик испугается и убежит[85].

Третью обязательную для крестьянских младенцев болезнь — золотуху — лечили кошачьим мозгом, рыбьей желчью и множеством других, подчас замысловатых методов[86]. Большинство из них имели объяснение в рамках «магической терапии». Они были нацелены на то, чтобы отогнать болезнь, или, вернее, злого духа, который причинял младенцу страдания, беспокойство и боль.

Четвертая обязательная детская хворь — «свороба», то есть кожный зуд, чесотка.

«Она открывается у некоторых очень рано, иногда у пятинедельных, и продолжается до двух лет и более. Преимущественно она находится на голове. Причина этой болезни заключается, по всей вероятности, в той нечистоте, в какой постоянно держат детей, и в пище», — писали из Заонежья[87].

«Мрут как мухи», — говорили врачи о деревенских младенцах.

На рубеже XIX и XX веков смертность детей (до одного года) в целом по империи составляла 30 процентов. Некоторые губернии давали более высокий процент: Новгородская — 41,7; Тверская — 43; Псковская — 43,2; Смоленская — 43,5; Пермская — 50[88]. По отдельным уездам превышала 66 процентов[89].

Крестьянка Петербургской губернии. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева, 1850 г.

The New York Public Library Digital Collections

Неудивительно, что в деревнях ходило множество примет о скорой смерти ребенка. Про пухлого