Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

новорожденного говорили: его земля нежит для себя. Про тяжелого: земля тянет к себе. Про рожденного лицом вниз: быстро умрет. Учитывая размах детской смертности, приметы наверняка нередко сбывались.

Пик детской смертности приходился на летние месяцы, когда матери почти все время проводили в поле, а домой возвращались только ночевать. Материнского молока дети почти не получали: его было мало из-за тяжелой работы и недостаточного питания женщин, и оно было плохим по качеству. Вместо молока няньки кормили младенцев огурцами, незрелыми яблоками и ягодами, что приводило к запорам, гастритам, поносам.

[В летнее время] мрет множество младенцев, чему без сомнения способствует и то, что матери, уходя в поле, оставляют их на целый день в домах, под плохой присмотр малолетних девочек или дряхлых старух, которые вместо молока часто поят младенцев сырой водой, и мать, пришедши потом с поля, кормит дитя грудью, в которой молоко, в продолжении дня, совершенно перегорело[90].

Нехватка молочного питания и обильное потребление неподходящих продуктов часто приводили к диарее, которая летом принимала характер эпидемии. По числу смертей она оказывалась губительнее холеры, не говоря о прочих болезнях.

В селе Камышинка Саратовской губернии в один год умерло пять человек от оспы, двое от горячки, один от тифа, двое утонуло и двадцать восемь скончались от поноса[91]. В одной из слобод Тобольской губернии, по метрическим записям, понос был главной причиной смерти[92]. В Вольске за пять лет дифтерит унес в могилу 335 человек, детский понос — в три раза больше[93]. В больших селах, дворов по 150–200, в первую половину лета ежедневно умирали один-два ребенка в возрасте до двух лет. На вопрос, чем хворали покойные, крестьяне почти всегда отвечали: животом[94]. Иными словами, за лето умирало по ребенку в каждом третьем-четвертом дворе. Средств от летнего поноса в деревнях почти не знали. Понос считали неизбежной хворью, которая всегда приходит, едва начинает цвести крапива.

Деревня оказалась беспомощной перед диареей. Больных младенцев поили церковным вином, поднимали за ноги и трясли, давали им отвар из трехлетнего березового веника. Хоть как-то помогали ягоды черники, которыми понос лечили в Поволжье и Иркутской губернии. Остальное, судя по размаху смертей, было бесполезным. Бороться с причинами поносов деревня не могла из-за разных обстоятельств, в первую очередь из нежелания отказываться от традиционных правил ухода за детьми. Тем более что к смертям младенцев крестьяне относились намного спокойнее и равнодушнее, чем люди сейчас. По словам современников, эти смерти в деревнях встречали просто «как досадную мелочь житейского обихода — не более»[95]. Говорили, умерший до семилетнего возраста ребенок непременно попадет в рай, а младенец, скончавшийся до трех лет, может даже «поступить в ангелы»[96]. Там, в раю, они станут просить Господа за своих родителей, которым это безусловно полезно.

О покойных малолетних не плакали, считая это грехом. Позиция не удивляет, если вспомнить крестьянскую бедность. Количество еды и прочих благ в деревнях было ограниченно, регулировать рождаемость крестьяне не умели. Детская смертность оказывалась естественным регулятором численности населения и позволяла поддерживать устойчивость общества.

Сами крестьяне признавали многодетность за несчастье, а двойни и тройни называли порчей, наведенной колдуном, или Божьим наказанием за грехи. Многодетные жаловались: «И послал же Господь наказанье. У людей хоть умирают [ребята], а у нас словно на грех, растут и растут»[97]. О семье с небольшим числом детей говорили: ее Бог любит[98]. Обычная крестьянская позиция: хорошо иметь одного-двух, максимум трех детей, больше уже в тягость, потому что прокормить трудно. Поэтому главной проблемой для крестьян была не смерть, а длительная, изматывающая болезнь ребенка. «Жаль только, когды маются, а умерли — и Христос с ними», — говорили матери[99]. И в деревнях сложилось немало обрядов, нацеленных на прекращение детских болезней любым способом, в том числе летальным. Если ребенок долго болел, мать шла на кладбище, набирала могильный песок и посыпала младенца со словами: «Мати моя, мать сырая земля, здоровья давай иль себе прибирай»[100].

Еще одну подпорку! Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 12, 1910 г.

Из личного архива автора

В Ярославской губернии верили, что при долгой болезни можно убивать ребятишек «страшной молитвой» (молитвой св. Василия Великого для изгнания нечистых духов из людей). Когда ребенок не мог выздороветь, крестьянки просили священника прочесть над ним такую смертоносную молитву[101].

Надо добавить, что и к смертям взрослых, особенно во время эпидемий, крестьяне часто относились хладнокровно, с житейским расчетом: «Больше хлеба нам останется»[102].

Детство в окружении грязи и с нехваткой питательных веществ тренировало иммунную систему. Того, кто оставался в живых, можно было считать богатырем или богатыркой. Выжившие дети в дальнейшем выдерживали тяжелый деревенский быт с его недостаточным питанием, непосильной работой и антисанитарией. Стоит уточнить, что «крестьяне-богатыри» не были здоровыми по нашим меркам. Здорового человека в деревне пришлось бы долго искать. «Богатыри» означает лишь то, что они могли выживать в крайне неблагоприятной среде. Способность закладывалась с детства.

Слабые дети в деревне погибали. Это поддерживало структуру общества, которой выгодно было поскорее избавиться от слабых членов и не тратить на них скудные ресурсы. Стратегия нормально работала и просуществовала не одну сотню лет.

Теперь можно перейти к духам детских болезней.

Главный симптом большинства деревенских хворей у младенцев — непрерывный плач. Он вполне объяснялся коликами, опрелостями и кожным зудом. Знахарки могли интерпретировать этот плач как десяток недугов, и выбор какого-то определенного во многом получался случайным: по симптомам болезнь «испуг» мало отличалась от грызи или ночницы. Самыми частыми детскими хворями крестьяне признавали сглаз и грызь. От них старались оградиться заранее. Чтобы не сглазили младенца, его долгое время (обычно шесть недель) не выносили на улицу и старались никому не показывать. (Поверье сохранилось до сих пор: на фотографиях в соцсетях младенцам нередко закрывают смайликами лица, чтобы их «не испортили».) К зыбке прикалывали булавки, на руку младенцу повязывали красные нитки. Могли посыпать макушку ребенка солью (соль признавали оберегом от разного зла). Если обереги не спасали и становилось понятно, что ребенка сглазили, то его умывали, смывая болезнь с лица. Для этого на воду нашептывали заговор или просто слизывали сглаз с лица языком.

Кумушки-сплетницы. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 39, 1907 г.

Из личного архива автора

Сглаз не оформился как отдельный злой дух.