Саперы - Игорь Ефимович Чернов

К машине подошли мальчуган лет восьми и еще меньше его девочка. Мальчик смотрел на меня, и из глазенок его бежали слезы. Как он страшно устал, этот маленький человек, за одни сутки столько переживший!

Нас разделяло несколько шагов. Я подозвал ребят, но они не двигались, и только страшная мольба светилась в их глазах.

— Они не понимают по-русски, — пояснил старик и заговорил с детьми на их родном языке.

Я посмотрел на переполненный кузов полуторки, спросил водителя: как быть?

— Возьмем, товарищ начальник, — ответил Гавриленко, — всех четверых возьмем. Двух командиров сверху снять, на подножки поставить, а стариков с детьми в кузов.

Приказал командирам спуститься вниз, остальным потесниться и принять детей и стариков. Хорошо помню, что поименно приказывать не пришлось: спрыгнули сразу несколько человек.

Рано утром прошли Молодечно.

Не доходя до Минска, управление со своими участками и батальонами вытянулось в лесу вдоль шоссе. Стали ждать переформирования и вооружения.

Что с семьями, отправленными на машинах, было неизвестно. Каунас остался позади. По данным станции Минск, поезд, вышедший из Каунаса утром 22-го, до Минска не дошел: то ли разбит авиацией противника, то ли в пути скорректировали его направление. Мы с Меренковым отправились на вокзал. Протискиваясь по вагонам, осмотрели готовые к отправке эшелоны эвакуированных, но никого из своих не нашли Хорошо хоть, что с семьями посланы командиры и есть запас горючего…

* * *

Кончался нестерпимо жаркий день 25 июня. После тревожных бессонных ночей неодолимо клонило в сон. Поглядывая на горящий город, я незаметно задремал, но вскоре разбудили: вызывал Меренков. На шоссе тихо: ни машины, ни повозки. Беженцев направили куда-то в обход города — над Минском опять появились немецкие бомбардировщики. На другой стороне шоссе нашел Меренкова. Тот пыхнул своей трубкой и спросил как-то неопределенно:

— Ну, как, батенька мой?

Я ответил, что, дескать, хуже не бывает. Он сообщил, что невдалеке, позади нас немецкие автоматчики — вероятно, десант, — и продолжал:

— Аксючиц добился в Минске приказа: обученных минно-подрывному делу передать войскам на устройство заграждений, а основными силами следовать под Смоленск в район Кардымова и там переформировываться и вооружаться. Следовать туда через Оршу, возможен краткий заход в Могилев. Сводной колонной управления командует сам Аксючиц, я — его заместитель. Вам, батенька мой, впредь до переформирования приказано исполнять обязанности начальника штаба колонны. Штаб сформируйте себе на марше, сейчас времени на это нет. Все понятно?

— Понятно. Непонятно только, какой дурак вздумал назначить меня начальником штаба?

— Это решение Аксючица, так что иди к нему и разбирайся сам, кто из вас двоих дурак. Кстати, он вызывал.

Майор Аксючиц был известен прямотой характера, умом, высокой требовательностью к себе и подчиненным. Идти к нему не хотелось, но надо.

Он сидел в задумчивости на подножке своей «эмки» и слушал докладывавшего что-то старшего политрука Исаева.

Я подошел как-то нерешительно:

— Товарищ майор, явился по вашему приказанию.

Аксючиц поднял голову, взглянул с любопытством, одна бровь ушла вверх.

— Кто явился?

— Я явился, военинженер Чернов.

— Так и докладывайте. А только я не вызывал.

— Меренков передал.

— Атлет! Опять старик хитрит! Меренков сообщил вам задачу управления и мое решение? Ну, так и действуйте. Или что неясно? Или еще что нужно?

Огорошенный таким приемом, я пробормотал:

— Я начальником штаба не буду!

Глаза Аксючица гневно сверкнули. Резко встал, зло отбросил окурок, зашагал у машины — туда-сюда, туда-сюда, — остановился и, обратившись к Исаеву, сказал со злостью:

— Ишь ты, атлет какой! Будто не знает, что здесь фронт, а не профсоюзное собрание! И вот, послушай, товарищ Исаев, как он сейчас начнет доказывать мне, что в моих частях много кадровых, в том числе и строевых командиров и штабников, и что он не знает штабной службы, что он окончил только военно-морскую школу по специальности судового моториста и что военной академии он не кончал. Будто он лучше меня знает, кого и как мне в данных условиях использовать!

— Но, товарищ майор, ведь я действительно не кончал академии, как многие наши командиры.

— Академия, академия! — вновь взорвался Аксючиц. — Ваша академия началась на рассвете двадцать второго июня. И запомните: я вас в бараний рог согну, а заставлю окончить эту академию на «отлично».

Я еще пытался возразить что-то, но по шоссе быстро прокатил одинокий броневичок, и высунувшийся из него командир прокричал на ходу:

— Недалеко немецкие мотоциклисты с пулеметами на колясках! С ними видел одну танкетку.

Аксючиц глянул на меня и неожиданно спокойным тоном приказал:

— В должность начальника штаба вступить немедленно. Считайте, что вы уже доложили мне о вступлении. Действуйте!

— Есть вступить! — ответил я и уже за спиной услышал все такой же спокойный голос майора:

— Буду учить, буду помогать, но, если будете ныть, пеняйте на себя.

* * *

Остались позади пожарища Минска, встреча с немецким десантом под Могилевом, бомбежки под Оршей. Душные улицы Смоленска — стойкий запах гари и безлюдный город, Кто ушел на фронт, кто растворился в вокзальной сутолоке и эвакуировался, кто с детьми и домашним скарбом побрел под огнем самолетов искать судьбу на дорогах Смоленщины. А те, кто все же не оставил города, были на оборонительных рубежах либо сутками на работе. Кому же по возрасту или болезни ни там, ни здесь не было места, притаились по домам и считали часы от одной бомбежки до другой.

На улицах валяются оборванные провода, битое стекло, многие здания смотрят в мир черными глазницами окон. С каждым днем все больше развалин, все чаще пожары…

Сидим у стены кремля, у моста через Днепр. Рядом наша полуторка. Со мной несколько командиров, ждем Аксючица: приказал ждать его здесь, сам в городе, в штабах, где-то что-то выколачивает, с кем-то ругается до хрипоты.

Командиры сидят молча, курят, каждый думает о чем-то своем, а о чем, кто знает. О прошлом — тяжело. О настоящем? Вот оно здесь, рядом, так что о нем думать, если в эту минуту от тебя мало что зависит? О будущем? А какое оно будет? Все смешалось в страшной горечи отступления, в неразберихе военных дорог. Трудно собрать свои мысли, они путаются, сталкиваются, спорят и расходятся. Десятками километров сдаем свою землю. Нашествие… Сколько видела их Россия, и в итоге враг всегда был бит, много костей оставлял в земле русской. Говорят, история повторяется. Значит, и нашествие этой серо-зеленой саранчи будет отбито. Но какой ценой?