Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

Позже Казароза будет исполнять песни Кузмина с неизменным успехом, но на первом выступлении она аплодисментов не сорвала. «Шарф Коломбины» шел два с лишним часа без антракта, зрители налегали на еду и плохо слушали никому не известную дебютантку.

Мейерхольд, перенося ситуацию того вечера на все последующие и сильно ее драматизируя, писал, что Казароза «покидала сцену под жиденькие хлопки скучающих бар», что «мастерство свое она расплескивала в пустоте», и, «играя рифмами певучих стихов, эта diseuse[2] в пустоту роняла слезы умиления». На самом деле уже тогда у нее начали появляться поклонники.

3

На частных сценах Мейерхольд поставил еще две одноактные пантомимы, «Арлекин, ходатай свадеб» и «Влюбленные». В последней шесть действующих лиц: старик-скрипач, две пары кабальеро с гитанами и одинокая женщина. Скрипач своей игрой вызывал на сцену четырех любовников, между которыми происходил молчаливый диалог чувств, а оставшаяся без пары неудачница безуспешно пыталась отбить кавалера у гитан или завести роман со скрипачом. Одну из гитан должна была сыграть Казароза, Мейерхольд с ней репетировал, но на сцену так и не выпустил. Вместо нее эту роль сыграла жена Александра Блока, Любовь Дмитриевна.

При небольшом драматическом таланте она горела любовью к театру, мечтала о карьере актрисы. Весной 1912 года у нее и группы актеров родилась идея ставить спектакли в курортном местечке Териоки[3] в полусотне верст от Петербурга, на сцене летнего театра «Казино» в тамошнем деревянном кургаузе. Любовь Дмитриевна предложила Мейерхольду с его командой реализовать эту идею, а сама вызвалась ее профинансировать. Подразумевалось, что меценатша получит роли в будущих постановках. Казароза пала жертвой этой интриги.

«Влюбленных» показали курортникам, но оваций не снискали, даже у Блока спектакль не вызвал ничего, кроме раздражения. Впрочем, Блок находился в трудном положении: с одной стороны, он желал жене успеха на сцене, с другой – отмечал в дневнике, что «Мейерхольдия» ему чужда, «модернизм ядовит», и «модернисты», под чье пагубное влияние подпала его Люба, ее с ним «разлучают».

Сам он на поезде приезжал в Териоки днем, а вечером возвращался домой, но «модернисты» с его женой жили там безотлучно и прекрасно проводили время. Здесь были Кузмин, Мейерхольд, Сапунов и предмет его ухаживаний актриса Белла Назарбек (Назарбекян), еще несколько актеров и актрис, а также художница Любовь Яковлева с писательницей Ольгой Бебутовой, автором бульварных романов «Под гипнозом» и «Наш Вавилон», разоблачающих нравы столичного полусвета.

В разгаре был сезон белых ночей, после репетиций парами гуляли по парку, ходили купаться, катались на взятых напрокат лодках, далеко за полночь засиживались на веранде за вином и пивом. Казароза в то время сидела без работы и, конечно, хотела бы разделить с приятелями эти дачные радости, но после того, как ее вывели из «Влюбленных», приехать в Териоки не позволяла гордость.

В одну из ночей Сапунов с Беллой Назарбек, Кузмин, Яковлева и Бебутова решили покататься на лодке. «Море – как молоко», – записал потом в дневнике Кузмин. Чувства, пережитые им в ту ночь, он зафиксировал подробно, а вызвавшие их обстоятельства – кратко. Актриса Веригина в ту ночь оставалась на даче, но позднее, суммируя рассказы Кузмина и его спутниц, детально описала случившееся:

«Поехали одни в туман белой ночи, все более удаляясь от берега. Гребли женщины. У Сапунова в кармане оказалась бутылка шведского пунша, из которой он пил сам и угощал остальных. Кузмин читал стихи. Наконец, женщины устали грести и вздумали поменяться местами. Кузмин и Бебутова стали друг против друга посредине лодки. От какого-то неверного движения лодка опрокинулась. В воде Сапунов очутился близ Назарбек и невольно схватил ее за руку, но тотчас же спохватился и отпустил. Она слышала, как он выкрикнул: “А я ведь плавать не умею”. В следующее мгновение он оказался около Яковлевой. Тонущие схватились за борт лодки, и кто-то подтянул Сапунова. Он сказал: “Я все равно утону”. Лодка перевернулась опять и, когда тонущим удалось снова ухватиться за нее, оказалось, что Сапунова нет среди них. Так как все брались за один край, лодка переворачивалась несколько раз. В один из них Назарбек почувствовала себя под лодкой, последним усилием подалась вбок и, вынырнув, оказалась по другую сторону. Теперь водворилось равновесие. Рядом плавала шляпа Сапунова. Кто-то сказал пустым голосом: “А Сапунова нет”. Решили звать на помощь, стали кричать. Помощь пришла неожиданно со стороны Кронштадта. Финн, возвращавшийся с рыбной ловли, услышал крики. Он говорил, что сначала не хотел ехать на голоса, потому что ему много раз случалось обманываться: часто катающиеся позволяли себе глупые шутки, звали на помощь, притворяясь. Финн сомневался и теперь, однако решил, что все-таки поедет – в последний раз. Фигура в лодке неожиданно появилась перед утопающими».

«Выволок нас как поросят», – записал Кузмин.

В отличие от спасенных женщин, он был не в себе, его отпаивали валерьяной. Никто не спал, все были «придавлены». Утром разыскали нужных людей с сетями, баграми и даже водолазными собаками, однако суточные поиски оказались безрезультатными.

Тут же вспомнили нарисованную Сапуновым для скрипача из «Влюбленных» маску Смерти и то, как на сшитом по его эскизу флаге с Арлекином, который вывесили над входом в кургауз, кто-то нечаянно смазал еще не просохшие краски, отчего улыбка Арлекина превратилась в жуткую гримасу, но все эти знаки беды были только дорожными указателями на пути Рока, изображенного Сапуновым для «Шарфа Коломбины» в виде четырех пошло-глумливых физиономий: многие слышали его рассказ о том, как несколько лет назад, во время путешествия по Италии, цыганка на какой-то железнодорожной станции предсказала ему смерть «от воды».

23 июня Блок, Кузмин, Мейерхольд, еще несколько человек присутствовали на малолюдной панихиде по нему в «самом темном углу Исаакиевского собора», а спустя сутки его обезображенное 11-дневным пребыванием в воде тело выбросило на песчаный мыс около Кронштадта. Утопленника без особых церемоний похоронили на местном кладбище.

До войны с ее миллионами смертей оставалось два года, нелепая гибель 32-летнего художника была замечена даже теми, кто раньше о нем не слыхал. Некрологи появились во всех крупных газетах, а в «Аполлоне» – статья Волошина не столько о самом Сапунове, сколько о мистической подоплеке его смерти:

«Выбор воды всегда загадочен и странен. Она безошибочно умеет выбирать самых молодых, наиболее кипящих жизнью и творческими возможностями. Память сейчас же напоминает нам Шелли, Коневского, Писарева, Эннекена… Все они погибли, купаясь или катаясь на лодке, в минуты чувственного растворения во влажных недрах праматери жизни – Моря. Сперва является вопрос: что же общего между Шелли и