Капкан Бешеного - Мария Зайцева

и рассказывал мне в деталях, что именно и в каких позах он будет со мной делать, когда доберется, я испугалась, но себя не жалела. Чего жалеть-то?

А вот сейчас… Мне жаль, что такой крутой мужчина увидел меня в такой неприглядной форме. Понятно, что у нас разные весовые, и он на меня даже в лучшем моем образе не посмотрел бы, но…

Черт…

Не надо было с таблетками завязывать, да…

С этой печальной мыслью я и засыпаю.

Вырубает, словно в обморок падаю.

А просыпаюсь от ярких солнечных лучей, заливающих комнату.

Щурюсь, поднимаю руки к лицу, инстинктивно закрываясь.

И прихожу в себя окончательно, в деталях вспомнив вчерашний вечер.

Свекор Васи, которого я приняла за убийцу.

Странный разговор в ночи.

Приказ оставаться в его доме.

Непонятный и волнующий взгляд…

Последнее — определенно плод моего воображения. Приснилось, сто процентов.

Рука немного болит на сгибе, и я вспоминаю про капельницу.

Сажусь, чувствуя легчайшее головокружение, осматриваюсь.

Иглы в руке нет. Капельница спокойно лежит на столике рядом с кроватью.

Получается…

Он пришел ночью и убрал ее?

От мысли, что Демид Игнатьевич смотрел на меня, спящую, как-то не по себе. Тревожно.

Волнительно.

Встаю и, чуть пошатываясь, иду в туалет.

После двух дней, проведенных в состоянии нестояния, мне просто необходим душ. А потом… Потом — все остальное.

Дверь в ванную оказывается чуть в стороне, приходится выйти из комнаты. На автомате толкаю ее и замираю на месте.

Потому что прямо напротив вижу хозяина дома.

Мокрого. Полуголого.

Невероятно… крутого…

О-о-о…

Глава 5. Бешеный. Анимешная ситуация

Мне скоро полтинник.

Это, блядь, возраст. Понятно, что я его нихера не чувствую, и, честно говоря, безмерно удивляюсь заполонившим интернет тупейшим роликам про то, что после двадцати пяти наступает старость. Типа, взрослые игрушки после тридцати с плюсом — это тонометр и колючий коврик для ступней.

То ли люди сейчас стали раньше стареть, то ли просто количество мудаков и слабаков на метр квадратный увеличилось, но я не помню таких проблем в свои тридцать. И уж тем более, в двадцать пять!

Я был, словно молодой конь, носился целыми днями, успевая все на свете! Потому что если остановишься — все, сожрут, блядь! Мир такой: или ты кого-то жрешь все время, или тебя…

Может, у травоядных другое, но я всю жизнь хищником прожил.

И по-другому не умею.

Темп жизни у меня чуть-чуть выровнялся только недавно, с выходом бизнеса из серых схем и переходом на новые рельсы.

Серое уже давно опасно и не актуально, а в белом состоянии можно и больше получить. Если знать, как. Если иметь связи.

У меня все это есть.

И в моем нынешнем положении мне вполне комфортно.

Особенно комфортно, что никаких нет всплесков диких, как в молодости, когда шарашило, конечно.

Сейчас все рутинно.

Я не бирюк, как Виталя Большой, в берлогу забираться не планирую, но и херней, типа иллюзии второй молодости, тоже не страдаю.

Я люблю свой возраст.

Свое окружение.

Свои привычки.

И когда что-то в моем обычном распорядке дня нарушается, то становится некомфортно.

От присутствия нового человека на моей территории мне некомфортно, да.

Странное ощущение.

Вроде как, сам ее принес, сам настоял, чтоб осталась… Врач предлагал же вполне нормальный выход: поместить явно слетевшую с катушек девку в стационар и держать на успокоительных, пока в себя не придет.

Главное, что если б я такое сделал, никто бы слова не сказал! Ни одной претензии не было бы ко мне ни у Большого, ни у его дочери!

Потому что это нормальная практика. Правильная.

Но я за каким-то хером поступил неправильно.

Приволок потерявшую сознание девку к себе домой.

Устроил в комнате.

Вызвал врача, чтоб проверил ее и привел в сознание.

И потом еще и и разъяснял испуганно таращащей на меня маслины раскосых глаз девчонке, почему она не может уйти из моего дома, когда проспится.

Учитывая, что я редко кому-то что-либо разъясняю, тут она прямо в привилегированном положении.

И вот зачем я так сделал?

Хрен его поймет.

Сделал и сделал.

Будем считать, что просто хочу держать руку на пульсе. А пульс у нее прямо отчетливо ведь виден был, надо же… Кожа на запястьях белая-белая… А венки голубые… И на виске тоже.

Она боится меня.

Правильно делает, конечно, значит, инстинкт самосохранения работает.

Но все равно как-то… обидно, что ли? Я не монстр. Ничего ей плохого не делал.

Спас, вытащил из-под стола, вызвал врача, капельницу, вон, отслеживаю, чтоб не вырвала случайно, не навредила сама себе.

А она…

Боится.

И смотрит, как на монстра какого-то.

А я…

Когда вечером сегодня наклонился к ней, белой хрупкой кукле с отчетливо анимешными тонкими чертами лица… Как-то подзавис даже.

Подумалось, что могу не тормозить.

Дотронуться.

Хотелось очень, чего скрывать. Неосознанно, на инстинктах.

Женщина подо мной. Необычная такая. Интересная.

Мелькнуло в голове, что это можно продолжить…

Но мелькнуло и пропало.

Не мой вариант. Глупости.

И сама ситуация какая-то… глупая. Анимешная.

Я не фанат, но и не дурак. Знаю, по каким девочкам сейчас многие загоняются.

Эта, кажется, певица? Если так, то образ выбран неслучайно. И очень даже в тему.

Если она еще и песенки таким же нежным мяукающим голоском поет, то народу должно заходить.

Хороший проект.

И странно, что этот проект так сильно напуган и под столом шкерится. Неправильно.

Ночью, дав задание своей неспящей службе безопасности найти все на эту Ирину, я еще раз захожу в ее комнату, аккуратно вынимаю из полупрозрачной нежной кожи иглу капельницы, убираю на столик рядом.

И снова зависаю, глядя на спящую девчонку.

Она жалобно хмурит во сне четко очерченные брови, приоткрывает губы, тонкие руки вскидываются к лицу, словно закрыться хочет от моего слишком настойчивого внимательного взгляда. Беспомощный такой жест. Детский.

Сколько лет ей?

Не узнал, надо же…

Васе двадцать пятый год, насколько я помню. А эта… Моложе выглядит. Вася тоже — девчонка словно, но как-то покрепче, что ли…

А эта — былинка.

Дунешь — улетит.

Волосы, иссиня черные, с какими-то прядями цветными, по подушке разметались.

И стонет.

Тихо и жалобно.

А я замираю, неотрывно глядя в ее неспокойное лицо.

Наклоняюсь.

Стонет опять. Больно ей?

— Не надо… — шепчет, и из-под сомкнутых ресниц слезы льются, — не надо… Пожалуйста…

Протягиваю руку к ней, словно под гипнозом… И убираю в последний момент!

Отступаю и ухожу.

В спальне своей злобно подхватываю сигареты и выхожу