Капкан Бешеного - Мария Зайцева

Курю, вдыхая никотин с морозным апрельским воздухом, щурюсь на холодные огни столицы.

Я сейчас чуть было ошибку не совершил.

Давно такого не было со мной.

Пиздец, как давно.

Тушу сигарету, иду обратно в спальню, выпиваю сто грамм коньяка и заваливаюсь спать.

Завтра тяжелый день.

И надо… Надо все же убирать эту анимешку отсюда. А то так и до греха недалеко.

Именно об этом я думаю, когда утром, после душа, обмотав бедра полотенцем и распахнув дверь в ванную, сталкиваюсь нос к носу с Ириной.

Она в тонкой белой рубашке на голое тело. И острые соски отчетливо видны под тканью.

Волосы встрепаны, ресницы распахиваются в испуге.

Отшатывается, но неудачно, в проход, где как раз я стою.

Замирает, растерянно глядя на меня, прижимает ручки к груди, словно пытаясь прикрыться от моего голодного взгляда.

А я чувствую, как лечу.

Стремительно лечу вниз.

Она открывает рот.

Сука, если сейчас снова простонет: «Не надо», полет станет необратимым…

Глава 6. Не надо

У него невероятные глаза.

Серые, с синими всполохами. Сейчас — как темное небо. А я помню их совсем светлыми, словно морозными. Темное небо — красивей.

Завораживает.

Моргаю, пытаясь выбраться из морока, прижимаю руки к груди. А хочется — к нему прижать.

До того сильно это желание, что стискиваю пальцы судорожно, борясь с неуместным горячим импульсом.

Он близко так. И я, дурочка, очень хочу сократить еще это расстояние, окунуться в его терпкий, такой мужской запах, потереться о его грудь, словно кошка, помечая своего человека…

В голове возникает картинка, как я это делаю.

И серый взгляд, становящийся все более и более удивленным.

Боже…

Вот я больная, все же…

Стыд зажигает щеки, заставляет слезы опять выступить на глазах. Похоже, эмоции до предела расшатаны.

И я делаю единственное, что можно, в этой глупейшей ситуации.

Я говорю ему, наклонившемуся зачем-то слишком уж близко:

— Доброе… Утро…

Голос хрипит, сипит, словно я накануне много пела. Или болела.

Короче говоря, жуткий голос.

Наверно, именно поэтому Демид Игнатьевич ставит обе руки у моей головы, наклоняется еще ниже, изучает мое запрокинутое лицо требовательно и внимательно:

— Доброе… — наконец, задумчиво говорит он, — ты зачем встала?

— Я… — мне почему-то снова стыдно, хотя не девушка невинная, и никогда ничего подобного не стеснялась, — мне… в ванную…

— Тебе рано еще, — отвечает Демид Игнатьевич, — иди ложись.

— Нет, — упрямлюсь я, — мне надо!

Он чуть ближе наклоняется, словно пытается понять, не вру ли я, всматривается в мои глаза теперь.

— Хорошо, — после паузы говорит он, — иди. Если что-то будет надо… Помощь… Зови сразу.

— Да, конечно… — бормочу я, опускаю взгляд, замечаю свои судорожно сжатые на груди пальцы, — спасибо.

Снова жду, когда меня пропустят, потому что Демид Игнатьевич не торопится этого делать, все так же стоит, заперев меня в кольцо своих рук.

Наверно, что-то еще хочет сказать, предупредить, может, о чем-то…

Но я не могу больше ждать.

От него пышет таким огнем, что непонятно, как на коже остается влага. Должно же все испарится давным давно! А капли воды стекают по груди, путаются в светлых негустых волосах, ползут ниже, к твердому даже на вид животу…

Боже мой, да когда я это все изучить-то успела?

Ужас, а если он заметит? Нет-нет!

— Прошу вас… — шепчу я из последних сил, — позвольте мне… Пройти…

Мне хочется крикнуть: «Не надо так, не надо! Отпустите меня уже, пока я глупостей не наделала! Не проследила, например, дорогу одной из этих капелек языком…»

Но не получается ничего сказать, кроме этого глупого и невнятного бормотания.

Оно удивляет Демида Игнатьевича, и он убирает руку, позволяя мне скользнуть в ванную.

— Дверь не закрывай, — командует он, — вместо халата возьми рубашку мою, мои халаты для тебя, как плащ-палатки, да и весят, наверно, столько же, сколько и ты.

— Хорошо… — не знаю, слышно ли меня, мне кажется, что я вообще не говорю ничего, только панически рот открываю.

— Я принесу, повешу вот сюда, на крючок.

— Хорошо…

— И быстро давай. Тебе нельзя еще долго.

— Хорошо…

Меня заклинило, что ли?

Что он обо мне подумает?

Дура, нимфоманка еще, к тому же. Моего плотоядного взгляда только слепой не заметил бы.

Вот он удивляется сейчас, наверно…

Встаю под душ, пытаюсь отключиться от ситуации, только что произошедшей, но в голове все картинки калейдоскопом: его темные небесные глаза, грудь, мощная, каменная, опускается и поднимается, отчетливые вены на предплечье, напряженно сжатые губы, голос, тихий и спокойный. И что-то еще, чего не могу определить. Какой-то едва уловимый вайб… опасности.

Чего-то очень острого, по краю чего я сейчас прошла.

Последнее — вообще лишь мои догадки. Безосновательные.

И, сто процентов, ложные.

Он — опытный взрослый мужик. Богатый. Безумно интересный. С такой жесткой, грубоватой аурой матерого хищника.

Рядом с ним столько женщин перебывало! Он наверняка умеет их считывать мгновенно. Распознает уже по походке, по взгляду, какова она будет в постели, что будет говорить, как двигаться, все внутренние мотивы просчитывает сходу.

И меня просчитал.

Не удивлюсь, если просто отправит меня восвояси уже сегодня.

Передумает благородничать и оставлять здесь.

И тогда я… вернусь обратно к себе в квартиру. В мою разрушенную крепость. К телефону, на котором сохранились сообщения неизвестного анонима, в красках рассказывающего, что именно и как он со мной сделает. А в посылке, присланной им, наручники и полный комплект для анальных извращений. Я так понимаю, пособие для обучения. А еще там, в моей квартире, в телефоне — голосовые от очень даже известного Конюховского… Я не удаляла их. Последние, по крайней мере. Но использовать их — бессмысленно.

Конюховский не просто так нифига не боится и открыто шлет мне всякие гадости. Любой мой поход в полицию теперь, когда нет продюсерской стены между мной и многочисленными придурками, почему-то так сильно возбуждающимися на мою внешность анимешной тянки, будет издевательством. И лишним поводом прицепиться и поржать. Помучить.

Закрываю глаза, обессиленно прижимаюсь лбом к стене, позволяя воде забирать весь вновь возникший в моей голове ужас.

Потому что это проснувшись и изрядно испугавшись, я была готова ускакать куда угодно и там радостно забиться в нору.

А вот сейчас, чуть-чуть придя в себя и представив в красках свое возвращение, я понимаю, что не хочу туда! Не хочу!

Не хочу опять вздрагивать от каждого звонка, каждого звука шагов в подъезде. Не хочу!

Трусиха, да!

Пусть!

Я никогда особо сильной не была, всегда прогибалась под обстоятельства. Один-единственный