Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

и играют решающую роль в улаживании такого рода вопросов. А значит, они великий народ, готовый применить любую меру насилия, какую сочтут достаточной, чтобы поквитаться со всяким, кто вздумает нанести им обиду. И конечно, остальная Греция позже решительно признает правоту этой характеристики спартанцев.

На протяжении двух поколений, последовавших за падением Трои, дела на мифическом Пелопоннесе шли обычным чередом. А именно: случилось несколько мелких, но безмерно ожесточенных войн, семейство Тиндарея и его потомков потрясали мудреные житейские драмы, достойные мыльных опер, а боги по своему обыкновению почем зря вмешивались в дела смертных. А потом, примерно в то время, которым археологи датируют конец бронзового века, на мифический Пелопоннес вторгся чужой народ с севера и захватил полуостров. Это вторжение с последующим завоеванием зафиксировано как археологической наукой, так и народными преданиями, хотя сами спартанцы в своих легендах ни за что на свете не признали бы такого унизительного факта, как завоевание Лаконики чужеземным племенем, даже если — и особенно если — последующие поколения спартанцев и правда были его потомками.

Какое там! В своих легендах спартанцы по-прежнему называли себя потомками Зевса и Тайгеты, народом Елены. Разве что власть над ними прибрали к рукам правнуки Геракла. Но Геракл, следует вспомнить, имел законное право претендовать на царский престол Спарты. Его сыновья (довольно-таки многочисленные) были изгнаны на север, где и прозябали до тех пор, пока еще более многочисленный «третий плод» — то есть третье поколение Гераклидов — не вернулся на Пелопоннес потребовать свое законное наследство, как некогда и прорицал Дельфийский оракул.

Таким образом, новые правители Пелопоннеса были никакими не чужеземными завоевателями, а вовсе даже его родными сынами, поскольку их предок (прадед) Геркулес происходил из Ахайи, а это совсем рядом с Микенами. Вот почему, когда однажды — уже в классическую эпоху — царя Спарты попросили из афинского храма по причине его принадлежности к дорийцам, он учтиво возразил жрице: «Нет, милостивая госпожа, я вовсе даже ахеец». (Именно что учтиво, поскольку спартанские мужчины выгодно отличались от своих древнегреческих современников куда более почтительным обхождением с женщинами.) Различие между дорийцами и потомками Геракла любезно выдумали, чтобы угодить простым спартиатам, которые упорно называли себя одновременно и дорийцами, и потомками Тайгеты.

Среди Гераклидов на царский трон Лаконики претендовали двое — братья-близнецы Прокл и Еврисфен. А все потому, что их мать никак не могла вспомнить, кто из них появился на свет первым и, соответственно, унаследовал право на престол. Она обратилась к Дельфийскому оракулу за советом, кому из двоих садиться на трон, а тот отвечал, что править должны оба ее сына, чем создал прецедент диархии — совместного царствования двоих царей, — которая стала уникальной особенностью спартанской системы власти.

Соседняя Мессения отошла к другому потомку Геракла, Кресфонту, по жеребьевке — в прямом смысле, поскольку близнецы и Кресфонт устроили жребий, кому где царствовать. В целом Мессения считалась получше Лаконики, поскольку выгодно отличалась плодородностью земель, процветанием и населенностью. Трое соперничавших претендентов на престол этого богатого царства уговорились кинуть жребий щепками по принципу выбывания: щепки следовало бросить в вазу с водой и выигрывала та, что всплыла позже других. Щепки с нацарапанными на них именами Прокла и Еврисфена быстро показались на поверхности, и победа автоматически досталась Кресфонту. И лишь спустя время раскрылось, что результат был подтасован: хитрый Кресфонт смухлевал и вместо щепки бросил кусочек глины. Само собой, та в воде растворилась, и потому жребий Кресфонта не мог бы всплыть ни при каких условиях. (За свои прегрешения Кресфонт позже был убит неблагодарными мессенцами.)

Из этой неприглядной истории спартанцы сделали вывод, что Мессения по всему принадлежит лаконским царям, которых нагло обвели вокруг пальца и лишили законной собственности. Как народ, привыкший расплачиваться за обиды физической расправой, они полагали, что должны вернуть Мессению в руки «законных правителей» силой своего оружия. Что в конечном счете и сделали.

Глава 2. Спарта обретает себя

ВНЕШНИЙ МИР

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны — Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них стали полисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, — вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, — недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке — Истме, — соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя