Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

ли человек известного круга на актрисе или на женщине ниже своего сословия, как бы она ни была хороша собой, хорошо воспитана, добродетельна, умна и безукоризненного поведения, ее никогда не примут в то общество, к которому принадлежит ее муж. Женщины, к какому бы званию они ни принадлежали, с величайшим отвращением избегают соприкосновения с женщинами, которых почитают ниже себя. Сами актрисы, столь нетерпимые женщинами светскими, точно также относятся и друг к дружке; между Французским театром и бульварными “канатными плясунами” расстояние измеряется немалым чванством и пренебрежением.

Когда я жил на моей даче в Со (близ Парижа), — в этом крае балов и веселья, — я спросил однажды у тамошней швейки, так ли они здесь веселятся зимой, как и летом? “Да, сударь, — отвечала она, — у нас бывают балы по подписке, на которых мы очень веселимся”. “Мои камердинер бывает на них, кажется?” — ответил я ей. “Это невозможно, сударь, мы лакеев к себе не допускаем”.

Однажды, когда я беседовал с графом С**, пэром Франции, литератором, умеренным философом и человеком самого кроткого права, он сказал мне, перечисляя выгоды равенства: “Дело в том, что если вы обидите лавочника или простолюдина, то вы не можете отказаться от дуэли с ним”. “А еще то лучше, — отвечал я — что если извозчик обрызгает меня грязью, и я ему скажу что-нибудь нелюбезное, то мне для его удовлетворения придется идти на кулачки”. Таковы прекрасные плоды этого равенства!

Читатели, вероятно, помнят случай с Морицем Саксонским, когда в Лондоне он толкнул мусорщика. Последний тотчас же засучил рукава и хотел с ним боксировать, но необыкновенная сила маршала дала ему возможность схватить этого честолюбца за ворот и бросить его стремглав в телегу, наполненную нечистотами, на глазах зрителей, собравшихся, чтобы присутствовать при битве на кулаках. Они поспешили вытащить мусорщика из его стихии, без чего он задохся бы, благодаря удовлетворению, доставленному по принципу равенства. Но приключение было бы менее забавно для всякого другого человека, рука которого не была бы, как у Морица Саксонского, в десять раз сильнее руки его противника

Вот чем закончился мой разговор с вышеупомянутым пэром Франции. Не успел граф С** прекратить свои похвалы равенству, как речь зашла о литературе и в особенности об одном сочинении, недавно вышедшем в свет. Я спросил у графа, известно ли оно ему? — “Еще бы, — отвечал он с несколько брезгливой гримасой, — но я его еще не читал. Оно написано одним молодым человеком, который прислал мне экземпляр с приложением записки, между нами сказать, немножко легкомысленной, в которой он обращается ко мне, как писатель к писателю, забывая, что мне семьдесят лет, что я пэр Франции, что я занимал первые чины при дворе и первые должности в дипломатии. Этот господин изволит обращаться со мной, сказать но правде, с возмутительной фамильярностью”.

Тогда я подумал, не говоря ему этого, однако же: “Так вот как вам дорого это равенство, когда оно затрагивает ваше самолюбие!” Дело в том, что его понимает всякий по-своему, но, в большинстве случаев, под этим словом скрывается желание соблюсти личный интерес — чувство всем людям свойственное. Французское равенство состоит также в том, что каждый хочет сесть тотчас же по приходе в комнату, в которой принят, и в присутствии кого бы то ни было: чем почетнее тот, при ком принят вошедший, тем последний наглее и тем скорей хочет пользоваться своим правом равенства и развалиться на стуле. Вследствие этого нынешние французы не только не учтивы, но даже не дают и вам времени самим быть учтивыми с ними, ибо они уже сидят прежде, нежели вы успеете пригласить их садиться.

Во Франции, по принципу равенства, барыни провинциальных городов: жены префектов, мэров, нотариусов и друг<ие> не хотят ни видеться, ни знаться с женами гарнизонных капитанов и отдают визиты только тем, которые им особенно отрекомендованы.

Одна из моих кухарок, долго оставаясь без места, была принуждена принять предложенное ей у портного; но она не хотела, чтобы знали, что она служит в кухарках у портного, хотя находила это место выгодным во всех отношениях.

В клуб артистов не хотят допускать ремесленников, как бы искусны они ни были, ни даже маклеров, но всякое лицо, выше их по своему положению, принимают с распростертыми объятиями, хотя оно с артистами ничего общего не имеет. То же самое и в других клубах.

Таким образом, это равенство понимается на разные лады и принимает всякого рода оттенки, смотря по вкусу каждого. Худо то, что большинство людей разумеют под этим словом лишь уравнение сословий и употребляют его как личину их честолюбия и личной выгоды. К несчастью, существует слишком много примеров тому, что это магическое слово служило к изгнанию из общества не только вежливости и единодушия, но и совести, и честности, и всего прочего, заменяя их гордостью, дерзостью, презрением и постыдным торгашеством — чувствами, давшими место скрытности, коварству, плутне, а при случае — насилию, жестокостям и душегубствам, которые бывали последствиями этих чувств.

Равенство лишь в смерти и в невежестве, которое есть потемки души. Для людей здравомыслящих оно — перед законом, да и то с заметным отличием в формах. Что же касается до природы, то в ней не отыщется ни двух стебельков травы, ни двух ржаных зерен, ни двух песчинок, которые были бы равны. Равенство существует там, где правосудие оказывается одинаково всем подданным, без изъятия кого-либо. Это гораздо проще, яснее и удобопонятнее того сумбура, которым затемнили это слово. Защищать слабых против сильных, малых — против больших, в особенности же честных людей — против мошенников, — вот в чем истинное равенство!

В природе вообще равенство проявляется во мраке и во тьме; разгоните то и другое и вы тотчас же будете различать предметы, их разности и неравенства. В обществах политических равенство существовало всегда у народов варварских, у которых предводитель — все, если он полновластен, а остальные — ничто, и вследствие этого все были равны.

Итак, выражаясь кратко, можно сказать, что равенство находится в обратной пропорции к нашему развитию и нашей жизни: при рождении, в состоянии рабства и при смерти, которая есть совершеннейшая эмблема равенства и истинная ее область.

Надобно, однако же, отдать справедливость причудливости ума человеческого. Если, несмотря на лживость этих идей, их приняли за основание конституций, оказавшихся пригодными для некоторых наций, это было потому, что они нашли средства извлечь из таковых пользу, заставить их служить к своему возвышению, благосостоянию, к своей славе. Мне кажется, что причина