Не мой формат - Кира Северина

Зал притих. Я застыла. Он что, серьёзно собрался…

— Я прочитал её всю, — продолжил Макс, не отпуская ни моей руки, ни моего взгляда. Голос ровный, низкий, без единой фальшивой ноты — и я с ужасом поняла, что играть он умеет не хуже меня. — От первого слова до последнего. Несколько раз. Не мог остановиться. Всё думал: кто эта женщина, которая видит меня воттак.

«Так» — это «насквозь и без капли жалости», вообще-то.

Я лично это «так» затачивала три вечера.

Но в его исполнении оно прозвучало как признание в любви, и зал тихо, синхронно растаял. Где-то слева ахнула Снежана — от злости, готова поспорить на весь гонорар.

И тут — я даже не успела засечь момент — я поймала себя на том, что играю в ту же игру. Хуже того: что играю с удовольствием.

— А я, — услышала я собственный голос, спокойный и глубокий, — написала ту статью, потому что не могла выкинуть его из головы. Целую неделю. Это страшно мешало работать.

Чистая правда, между прочим. Просто тогда причина была другой. Тогда он мешал мне работать, потому что я злилась. А не потому, что у него, оказывается, бывает вот такой взгляд — когда вся отрепетированность вдруг сходит с лица, и остаётся что-то живое и неудобное.

Он чуть сжал мою ладонь. Не для камер. Я почувствовала разницу — кожей, до самого локтя.

И вот тут случилась эта проклятаяискра.

Та самая, про которую я в десяти колонках доказывала, что её не существует, что её собирают на монтаже из тёплого света и вовремя вступивших скрипок.

Так вот: никакого монтажа не было.

Был его взгляд, в котором на одну секунду исчезла вся игра.

Была моя рука в его руке.

И было тянущее, тёмное, совершенно неуместное чувство, что, наклонись он сейчас, — я не отстранюсь. И, что хуже, не захочу.

Он не наклонился.

Слава богу. Или жаль. Я честно не успела определиться, а это, согласитесь, само по себе диагноз.

— Снято! — заорал кто-то за камерами голосом человека, поймавшего золотую рыбку. — Гениально! Это в эфир, целиком!

Я выдернула руку так резко, будто она была не моя.

* * *

Марго материализовалась рядом — как обычно, из ниоткуда и решительно не вовремя.

Она оглядела нас с тем выражением, с каким оценивают удачно купленные акции, которые на глазах растут в цене.

— Вот, — сказала она. — Вотэто мне и нужно. Держите градус. Не сбавляйте. — И, уже отворачиваясь, бросила через плечо: — В конце недели — первое голосование. Кто-то поедет домой. Постарайтесь, чтобы не вы. Хотя за вас, голубки, я спокойна.

И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.

— Спокойна она, — пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.

— Эй. — Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. — Там, в конце… это было по сценарию?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.

— А у тебя? — спросила я вместо этого.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.

И это молчание — длинное, плотное, неудобное — напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.

А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.

Глава 5: Жизнь в аквариуме

Оказалось, что главное умение участника реалити — не любить, не интриговать и даже не плакать по команде.

Главное умение — ждать.

Жизнь в доме делилась на две неравные части.

Десять минут, когда что-то происходит.

И остальные двадцать три часа пятьдесят минут, когда тридцать взрослых людей слоняются между бассейном, кухней и диванами цвета пыльной розы и старательно делают вид, что камеры — это просто такая мебель. С красными глазами. Которая никогда не моргает и всё про тебя помнит.

Я называла этоаквариумом. Мы все плавали в подсвеченной воде, открывали рты, изображали бурную внутреннюю жизнь — а снаружи кто-то стучал по стеклу и решал, кого сегодня выловить сачком и выпустить обратно в дикую природу, к ипотеке и обычным, неподсвеченным завтракам.

До голосования оставалась почти целая неделя — неделя, которую полагалосьпрожить. На камеру. Убедительно. И за эту неделю каждая пара должна была доказать стране, «детектору совместимости» и самой себе, что она пара.

Это, как выяснилось, и есть самое трудное в шоу про любовь.

Не «влюбиться». А «не выйти из роли» в очереди за кофе, когда ты не выспалась, а твой «любимый» взял последний нормальный круассан.

Хотя нет. Про круассан — это уже другая история. К ней мы ещё вернёмся, к моему глубокому неудовольствию.

* * *

Дважды в день нас загоняли в исповедальню — делиться чувствами. Чувство у меня было ровно одно, стабильное: профессиональныйзуд. Но камера, как всегда, ждала других.

— Расскажи, как у вас с Максимом, — попросил знакомый ленивый голос. Я уже узнавала его без подсказок. Голос редактора смены, женщины, которая, судя по интонациям, повидала на этой работе всё и теперь относилась к человеческим эмоциям как кладовщик к ассортименту.

— Прекрасно, — сказала я с лицом женщины, у которой и правда всё прекрасно. — Он внимательный. Сегодня утром отдал мне последний нормальный круассан, а себе взял тот, что с краю, подгоревший.

Это, кстати, было правдой. Я до сих пор не понимала, зачем он так сделал. Списала на камеры. На всякий случай списала ещё раз. Потом, для надёжности, третий.

— А что тебе в нём особенно нравится?

Мне особенно нравилось, что он молчит по утрам и не лезет с разговорами, пока я не выпью первую чашку.

Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не видит, — будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.

Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила. И запомнила.

— Глаза, — сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.

Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.

Для своего репортажа — настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.

Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось