Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков

Концепция И. Я. Фроянова формировалась в соответствии с канонами исторического материализма, согласно которым сначала изучался базис общественно-экономических отношений, определявшийся способом производства, а затем — политическая надстройка. Поэтому первое крупное его исследование — кандидатская диссертация «Зависимые люди Древней Руси (челядь, холопы, данники, смерды)», защищенная на историческом факультете Ленинградского государственного университета под руководством В. В. Мавродина в 1966 г., - была посвящена дифференциации социальной структуры эксплуатируемых слоев населения.

В этой структуре И. Я. Фроянов выделил рабов-пленников (челядь) и рабов из числа представителей местного туземного населения (холопов). Данники были разделены им на «внешних» смердов — представителей племен, выплачивавших киевским князьям дань, которую он отказался считать феодальной рентой и отождествил с грабежом-контрибуцией, и «внутренних» смердов, под которыми он подразумевал местное население, обязанное данью князю и государству — их основу составляли посаженные на землю пленники-рабы. Следствием подобной дифференциации категорий зависимого населения стал тезис о развитом характере рабовладения на Руси XI–XII вв. в процессе генезиса феодализма [Фроянов 2010].

Этот тезис сближал его выводы с выводами определенного круга исследователей, которые обсуждались и в 1930-е гг., и в историографии второй половины 1960-х — начала 1970-х гг. [ср.: Свердлов 1996, с. 198–199, 278–287].

Наблюдения И. Я. Фроянова получили развитие в докторской диссертации, защищенной на историческом факультете Ленинградского университета в 1973 г., в которой исследователь подчеркнул: «Взгляд на социально-экономическое развитие Киевской Руси, представленный в настоящей работе, тесно связан с пониманием роли крупного землевладения в процессе генезиса феодализма». Главным недостатком концепции генезиса феодализма в крупновотчинной форме, разработанной в 1930-х гг. Б. Д. Грековым и разделявшейся широкими кругами советских исследователей, И. Я. Фроянов считал недооценку других элементов социального строя. «Б. Д. Грекова привлекала генеральная (и это естественно) линия развития общественных отношений в Киевской Руси. Поэтому он сосредоточился на тех факторах, которые означали наступление нового социального строя — феодализма. Между тем институты старого порядка, восходящие к первообщинному периоду, а также рабовладельческий уклад не были им достаточно изучены» [Фроянов 1999, с. 6–7]. Столь же спорной считал он и сформулированную в начале 1950-х гг. гипотезу В. И. Довженка, М. Ю. Брайчевского и Л. В. Черепнина об установлении верховной феодальной собственности на землю одновременно с установлением даннических отношений на фоне переплетения процессов «окняжения земли» и роста феодальной собственности. В результате был сделан вывод: «Обложение данью в X–XII вв. не сопровождалось, по нашему глубокому убеждению, сменой форм земельной собственности и установлением феодальной верховной собственности на землю». Критике была подвергнута и концепция медиевиста А. Я. Гуревича, который выдвинул тезис о сосуществовании государственного и общинного землевладения, отвергнув мнение о формировании крепостного права в раннем средневековье, но сохранив традиционную трактовку дани как инструмента феодализации в таких регионах, как Англия, Скандинавия, Русь. Взгляд А. Я. Гуревича на феодализм как на систему отношений господства и подчинения, экономическую основу которой мог составлять внеземельный лен (феод), был И. Я. Фрояновым отвергнут.

И. Я. Фроянов исходил из того, что вне крупного землевладения «феодальные отношения становятся настолько неуловимыми, что нельзя понять, где кончается простое подданство и начинается феодальный строй», ибо «власть над людьми — еще не феодализм. Он появляется тогда, когда властвование соединяется с крупным землевладением, являющимся основой феодализма» [Фроянов 1999, с. 127–128]. Таким образом, он строил свои рассуждения в рамках классической модели феодального строя, сформировавшейся на рубеже XIX–XX вв., а идея многообразия феодальных отношений оказалась для него неприемлема. Рассматривая экономическую базу феодализма, И. Я. Фроянов писал: «В аграрном обществе феодальная рента есть прежде всего земельная рента. Данное положение остается для нас в силе, несмотря на красочные примеры внеземельного характера феода, приводимые А. Я. Гуревичем, включая и тот пикантный эпизод, когда в качестве лена выступает... публичный дом. Последнее обстоятельство доказывает лишь ту очевидную истину (в справедливости которой, надеемся, не сомневается и сам А. Я. Гуревич), что отношения в упомянутом доме бесконечно далеки от феодальных производственных отношений, а доходы, собираемые владельцем его, ничего общего не имеют с неоплаченным прибавочным трудом» [Фроянов 1999, c. 127; ср. Гуревич 1970, c. 55]. Эта цитата красноречиво характеризует его отношение к внеземельным факторам феодализации.

Анализ социально-экономического строя Киевской Руси И. Я. Фроянов начал с изучения семьи и общины. В отличие от историков, разделявших точку зрения о последовательном формировании патриархальной общины — сельской общины — крупной вотчины (Б. Д. Греков, С. В. Юшков, Л. В. Черепнин), он сосредоточил внимание на поземельных отношениях в родо-племенной (первобытной) общине, сведения о которой, по его мнению, отразились в сообщении ПВЛ о социальной организации полян: «Полем же жившем особе и володеющим роды своими». Исследователь считал, что «поляне, жившие особняком, являли собой нечто целое, собранное из родов, занимающих свою территорию. Под целым надо, по всей видимости, понимать племя, существующее «особе» от других племен» [Фроянов 1999, с. 14]. Вервь он трактовал как общинную организацию переходного периода, в которой сохранялись и кровнородственные отношения, и посторонние элементы. Такая позиция была новаторской по отношению к взглядам советских историков на вервь как на родственную (С. В. Юшков), территориальную общину (Б. Д. Греков, И. И. Смирнов, Л. В. Черепнин и др.), патронимию (М. О. Косвен) или марку (А. И. Неусыхин). И. Я. Фроянов писал: «Вервь будет однобоко понята, если полагать ее чисто родственным объединением или союзом, полностью очищенным от кровных связей. Она, по-видимому, совмещала и то, и другое» [Фроянов 1999, c. 26]. К подобным выводам его привело сравнение Русской Правды, предусматривавшей коллективную ответственность общины (круговую поруку), с законодательством XV–XVII вв., где была зафиксирована личная ответственность правонарушителя, что было истолковано как следствие разложения общины. Такая интерпретация верви позволяла раскрыть социальную функцию большой семьи, однако расходилась с позицией большинства советских исследователей, признававших ключевым элементом социальной структуры Древней Руси малую (индивидуальную) семью. Наряду с общинным землевладением И. Я. Фроянов выделял государственный аграрный сектор, формировавшийся из пустующих земель в процессе укрепления публичной власти, персонифицированной в лице князя, выполнявшего функции представителя общины, а не главы корпорации феодалов, как предполагалась в рамках концепции В. И. Довженка — М. Ю. Брайчевского — Л. В. Черепнина и их последователей.

Сопоставив известия о княжеских селах, выполнявших, по его мнению, роль промысловых центров, И. Я. Фроянов отверг взгляд на них как на элемент зарождающегося княжеского домена и пришел к выводу о преобладании промыслов в хозяйственных предприятиях Рюриковичей. Анализ «Правды Ярославичей», которая использовалась сторонниками «классической» интерпретации феодализма как один из источников реконструкции порядков феодальной вотчины XI в., а также летописных данных о хозяйственной деятельности князей, привел его к выводу о том, что в XI–XII вв. промыслы сменились скотоводством. И хотя он продолжал считать крупное землевладение основой древнерусской экономики, экономическое благосостояние князей, с его точки зрения, формировалось не за счет земельных владений, а за счет кормления, полюдья и различных даров, постепенно терявших потребительский характер, «переплавляясь в нечто подобное натуральным налогам, смешивать которые с централизованной феодальной рентой нет никаких оснований» [Фроянов 1999, c. 166]. Аналогичным образом исследователь раскрыл экономическую основу