Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

Этот приговор сокрушителен, как удар кузнечного молота. Человек оказывается в экзистенциальном тупике: он должен очистить сердце, чтобы приблизиться к Богу, но очистить сердце может только Бог, к которому он не может приблизиться из-за нечистоты сердца. Круг замыкается, превращаясь в спираль, ведущую в бездну отчаяния. Чем больше христианин анализирует мотивы своих духовных усилий, тем больше нечистоты обнаруживает. Молитва о прощении грехов? Но она продиктована страхом ада – значит, эгоистична. Служение ближним? Но в нем есть желание одобрения – значит, тщеславно. Даже любовь к Богу оказывается загрязненной: не Бога ты любишь, а те блага, которые Он дает или обещает.

Подобно человеку, пытающемуся вытащить себя из болота за волосы, христианин предпринимает все более отчаянные попытки достичь той чистоты намерения, которая сделала бы его достойным благодати. Он кается в своих покаяниях, сокрушается о своих сокрушениях, осуждает свои осуждения самого себя. Каждый новый уровень самоанализа открывает новые глубины испорченности. Как археолог, раскапывающий древний город, он обнаруживает под каждым слоем греха еще более глубокий слой, и конца этим напластованиям не видно.

Святоотеческая литература, вместо того чтобы принести облегчение, лишь усугубляет мучения. Авва Пимен учит: "Если человек не возненавидит два дела, то не может стать монахом. Какие это дела? Покой плоти своей и тщеславие". Но как возненавидеть то, что составляет саму ткань человеческого существования? Преподобный Макарий Великий наставляет: "Душа, не почитающая себя грешнее всякой твари, не может принести истинного плода покаяния". Но как считать себя хуже убийцы, не совершив убийства, хуже прелюбодея, живя в чистоте, хуже богохульника, славя Бога?

Эта духовная акробатика, это насилие над естественным нравственным чувством приводит либо к полному отчаянию, либо к патологическому самообману. Одни, честно признавая свою неспособность достичь требуемого уровня самоуничижения, оставляют попытки духовной жизни, погружаясь в религиозный формализм. Другие, более "успешные", развивают в себе извращенную форму духовности, где психологическое самоистязание выдается за смирение, а невротическая фиксация на собственной греховности – за покаяние.

И над всем этим адским хороводом самообвинений и самобичеваний возвышается, как дамоклов меч, последнее и самое страшное обвинение: ты не имеешь достаточно веры. "Если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: исторгнись и пересадись в море, то она послушалась бы вас" (Лк. 17:6). Но смоковницы остаются на своих местах, горы не сдвигаются, больные не исцеляются, молитвы не исполняются. Значит, веры нет даже с горчичное зерно. Значит, то, что ты принимал за веру – самообман, то, что считал упованием – иллюзия, то, что называл доверием Богу – пустые слова.

Как выработать в себе эту неуловимую веру? Церковь предлагает парадоксальный рецепт: проси у Бога. "Верую, Господи! помоги моему неверию" (Мк. 9:24). Но если у тебя нет веры, то как ты можешь верить, что Бог услышит твою просьбу о вере? Если ты не доверяешь Ему настолько, чтобы сдвинуть гору, то как можешь доверить Ему создание в тебе этого доверия? Опять замкнутый круг, опять логическая петля, затягивающаяся на шее ищущего.

Некоторые пытаются решить эту дилемму волевым усилием: заставить себя верить, убедить себя в истинности обетований, внушить себе уверенность в Божьей любви. Но вера, произведенная самовнушением, рассыпается при первом же серьезном испытании. Болезнь не отступает после молитвы – где вера в исцеляющего Бога? Праведник страдает, а грешник процветает – где вера в справедливость Провидения? Молитвы годами остаются без ответа – где вера в то, что Бог слышит и отвечает?

Изощренная теология находит выход и здесь: Бог отвечает, но не так, как ты ожидаешь. Он не исцеляет тело, но укрепляет душу в болезни. Он не дает просимого, но дает нечто лучшее – возможность духовного роста через страдание. Он молчит не потому, что не слышит, а потому, что молчание – это тоже ответ, призыв к более глубокому доверию. Таким образом, любой опыт, даже самый негативный, интерпретируется как проявление Божьей мудрости и любви. Но это герменевтическое насилие над реальностью не приносит подлинного утешения. Сердце знает разницу между настоящим ответом и религиозной рационализацией его отсутствия.

И вот, после десятилетий такой "духовной жизни", христианин обнаруживает себя в состоянии полного изнеможения. Он перепробовал все рецепты, испытал все методики, изучил все техники. Он увеличивал количество усилий до предела физических возможностей, оттачивал качество до невротического перфекционизма, копался в мотивах до полного паралича воли. И что же? Где обещанное преображение? Где новое творение? Где свобода от власти греха? Где радость и мир во Святом Духе?

Церковь имеет готовый ответ и на этот вопль отчаяния: смирись. Признай свою полную неспособность. Откажись от попыток достичь чего-либо своими усилиями. Предай себя всецело в руки Божии. Но и это "окончательное" решение оказывается ловушкой. Как отказаться от усилий, не прилагая усилий к отказу? Как смириться, не впадая в гордость своим смирением? Как предать себя Богу, если само это предание требует акта воли, который ты, согласно учению, совершить не способен?

Замечательный пример этой духовной эквилибристики представляет учение о "синергии" – совместном действии Божьей благодати и человеческой воли в деле спасения. Православное и католическое богословие особенно настаивает на этой концепции, видя в ней золотую середину между протестантским "только благодатью" и католическим акцентом на заслугах. Но практическое применение этого учения превращается в изощренную пытку для совестливого христианина. Он должен действовать так, как если бы все зависело от него, но верить так, как если бы все зависело от Бога. Он должен прилагать максимум усилий, но не полагаться на эти усилия. Он должен бороться с грехом всеми силами, но помнить, что победа приходит только от Бога.

Эта духовная шизофрения, это раздвоение между действием и упованием, между усилием и отречением от усилия, разрывает душу на части. Христианин становится похож на канатоходца, пытающегося удержать равновесие между пропастью пелагианства (спасение делами) и бездной квиетизма (полная пассивность). Малейший крен в любую сторону грозит падением. Слишком много усилий – впадаешь в гордыню и самонадеянность. Слишком мало – в лень и нерадение. И где та точная мера, тот совершенный баланс, который угоден Богу?

Наблюдая эту картину духовных мучений, невольно задаешься вопросом: действительно ли Бог любви и милости установил такую изощренную систему требований и условий? Действительно ли Христос, говоривший "придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас" (Мф. 11:28), имел в виду этот бесконечный лабиринт духовных техник и психологических самоистязаний? Действительно ли "благое иго" и "легкое бремя" заключается в этой невыносимой тяжести постоянной