В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

class="v">консультант востока по западу.

«Опустевший террариум рая…»

Опустевший террариум рая.

Безопасные фрукты цветут.

Предыюньская ясность сырая…

Как с тобой оказались мы тут?

Одержимые хворью познанья,

преступившие умный наказ,

беспощадные, словно пиранья –

кто пустил нас сюда в этот раз?

Непонятно радушье Господне,

странен вохровский сон ключаря.

Мы не завтра – сегодня, сегодня

согрешим, никого не коря:

ни змеи, не прощенной доныне,

ни крылатой охраны слепой.

Там, внизу, в безысходной долине,

в нас грехом нашим тычет любой.

Там любой на запретах зациклен

и прищурен, как храбрый Вьетнам,

и один лишь Господь беспринципен

и опять улыбается нам.

«Словно ствол у виска…»

Словно ствол у виска

жизнь окрестная.

Ни письма, ни звонка –

как отрезало.

Солнца нет в этом лете –

ну, не дико ли?

Как бессмысленны эти

каникулы.

Зря ты, челкой маня,

ждешь, попутчица.

Ничего из меня

не получится.

Я б, как Пупкин, вчера –

жизнь за троечку! –

все – за дерзость пера

да за строчечку.

У судьбы не прошу

выше неуда.

У Щипка выхожу –

дальше некуда.

Крепость Ананури

И.М.И.

Вновь Ананури, камень, который горит изнутри розовым светом.

Вот если бы снова влюбиться и долго любить,

и никогда не признаться в этом…

В узкой бойнице – столбик небес

и мелькнувшая черная тихая птица.

Вот бы признаться и долго любить

и уже никогда ни в кого не влюбиться…

Красный автобус проглотил и унес

остатки крикливой туристской оравы.

Серое русло чересчур широко

для зеленого тока Арагви.

Но лишь безумец, не зная коня,

надрывает без толку неживые поводья.

Богу угодны душа и река

в год полнокровья и в час половодья.

Так ясно в пору первой листвы,

в пору цветущих вишен, черешен,

что переступающий через любовь

не перед ней – пред собою грешен.

Так ясно у ананурской стены,

что тот не судья, кто себя не судит.

Это в привычках народных святынь –

становиться святынями личных судеб.

Потому что куда нам еще, куда –

в дни, когда все так нестойко, зыбко,

и нельзя не плакать, но плакать нельзя –

останавливает каменная улыбка,

останавливает, завораживает, заставляет понять,

что и ты – лишь летучее семя жизни,

но дождутся лишь плоти, а сути твоей

перемрут – не дождутся могильные слизни.

Что за вино в скудельном сосуде,

который на камень глядит в надежде,

что ничего не случится такого,

чего бы уже не случалось прежде.

Переводы с грузинского

Есть труд – переводить чужую речь.

Суметь иной деталью пренебречь,

не искажая цвет оригинала.

Яви живую музыку его.

Звук будет ниже – это ничего:

грузины узнают – уже немало.

Да, ты, конечно, там бывал, ты смог

запомнить запах колдовских дорог

и вновь обнять заветный дуб в Телави.

Да, ты в Париже не был, но зато

ты друг семей Давида и Ладо

и говорить о Грузии ты вправе.

Потом, в Москве, под кружечку пивка,

ты объяснишь фанатам «Спартака»,

что Метревели – месх, мингрел – Саная.

С Галактионом ты бы никогда

не спутал Тициана. Но беда:

ты трудишься, грузинского не зная.

Да, так уж повелось у нас в стране.

Кто виноват? Но в ней пришлось и мне

твердить со страстью, истинно юродской,

что не превзойдены еще пока,

переводя без знанья языка

поэты Пастернак и Заболоцкий.

«Пик непогоды. Центральные годы застоя…»

Пик непогоды. Центральные годы застоя.

И при пустых магазинах такое застолье!

Тайна сия велика. Этим зрелищем сытым

зря метрополия пыжится пред сателлитом.

Друг сателлит, мы дотерпим до нового блюда

и в перерыве пойдем-ка на кухню отсюда.

Это одна из великих российских традиций –

Ты можешь лечь на топчанчик, как римский патриций.

Я из заначки достану чекушку, грибочки.

Выпьем за пару народов, дошедших до точки

без корифеев своих: от Шота и до Блока,

без Пастернака, с которым не так одиноко.

Румба

Незабудки с фикусами – клумба

не подсудна, как стихи юнца.

Румба из окна, одна лишь румба,

румба без начала и конца.

Знаю имя этой румбы – «Фьеста»

Как же так? Она же умерла.

Как да что… Сложней не сыщешь квеста –

осмыслять минувшие дела.

Ах, тромбон, ведет тебя отвага:

сорок лет прошло – ты не иссяк.

«Фьеста, от меня и до тебя два шага,

Фьеста, до любви один лишь шаг».

«Колеса, полозья и крылья носили меня…»

Колеса, полозья и крылья носили меня

по суше, по тверди.

И, может быть, это пустая была суетня,

нелепость, поверьте.

На старом с безумной пружиной диване своем,

свободный, как птица,

я все испытал: и упадок, и дерзкий подъем.

Куда мне стремиться?

Да, жизнь оказалась длинна, хоть и не велика.