В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

Кто там у вас у руля?

Мрак!.. И куда нам деваться

от групповухи рубля,

доллара и карбованца?

Пробуждение

Старость – как детство: не хочется рано вставать.

Снова дремоту никак не могу одолеть я.

Времени чудо-машина, а проще кровать,

снова меня унесла к середине столетья.

В мире сараев, сирени, блатняжек и крыс

майское солнце горит, словно таз для варенья.

Краски заборов грубы, словно ткани кулис,

из-за которых появится стихотворенье.

Яблоки юных коленей летают в тени,

«прыгалки» свищут, всю тень на круги рассекая…

Кто я такой, чтоб вторгаться в минувшие дни?

Чтобы меня не пускать в них – да кто ты такая?

Знаю: во сне не исправишь уже ничего.

Да ведь не с этой же целью уснул-то я – дура!

Просто там солнце, о, я еще вижу его!

Просто здесь утро – о, я уже чувствую – хмуро.

Я ненавижу предутренний треск ТВЦ,

как ненавидел тогда «Пионерскую зорьку».

То, что любил я вначале, люблю и в конце:

этот ковер-самолет свой, разбитую койку,

ибо со смертью сражается только она,

только она обреченным и занята спором,

только она возражала во все времена

утренней птице с проклятым ее «невермором».

«Не надо на немощность вешать собак…»

Юрию Гандлевскому

И памяти Андрея Ипполитова

Не надо на немощность вешать собак.

Судьба нас изрядно месила.

Давай грабанем Сберегательный банк,

как в фильме «Уйти красиво».

Нас трое. У каждого – воинский стаж,

получен – тому уж полвека.

А что он свершил, Сберегательный наш,

для нашего человека?..

Не будем об этом. У нас еще сил

достанет, хоть мы – недомерки.

Охранник, смотрю, и задумчив, и хил.

Капризны и женственны клерки.

Возьмем! Нас ведь трое. Возьмем, ни черта!

Возьмем – и не надо оваций.

А главное, совесть-то наша чиста:

мы жертвы святых девальваций.

Мы жертвы таких сногсшибательных лет,

такого привычного ада…

У Юрки заржавленный был пистолет,

а больше на них и не надо…

А там – океан, золотые пески!..

А там – и в Майами недолго…

А лучше бы – пасмурные городки,

да Углич, да Кимры, да Волга.

И вальс на корме. И последний июль.

И – хо́ды: и полный, и малый,

покуда не взял нас отважный патруль

меж Астраханью и Самарой…

Отличное время – последние дни.

А прочие – подлы и жалки…

Давай, Автандил, по рукам! Заверни

патроны для нашей пугалки.

«У полдня с вечером пока ничья…»

У полдня с вечером пока ничья.

Крутой холодный кипяток ручья

гремит под окнами. И дикий март

хрустит сосульками. И дальний мат,

с раскатом ливневым гордясь родством,

не портит музыки, живой в живом.

Я счастлив, Господи! А ты? А ты?

Тебе приятно, что мы так просты,

что так беспечны, что для нас и крест –

лишь знак того, что и свинья не съест?

Кто отличит до роковой поры

восторг Господень от его хандры…

А счастье ближнего понять – пустяк.

Не. Бог ли учит нас, что мы – в гостях.

В гостях, что дорого? Очаг, уют…

О, как пред гибелью снега поют!

Как перед гибелью поют снега…

Как жизнь бессмысленна. И дорога.

«Прочтут иль не прочтут – не в этом дело…»

Прочтут иль не прочтут – не в этом дело,

а в том, чтобы строка летать умела,

не опускаясь в жижу тех болот,

где тоже – жизнь, но ей живет лишь тело,

людской души пленительный оплот…

А впрочем, этот ход мой – тоже плод мозгов.

Перо не этого хотело.

Перо? При чем оно, когда давно

рождение стихов сопряжено

с холодным четким шрифтом на айпаде.

И превращение воды в вино,

свершенное когда-то веры ради,

теперь, к всеобщей, видимо, досаде,

должно забытым делом стать.

Должно!

Но не становится. И в этом – Бог.

Айпад, папирус, устная ль основа –

пространство услыхать тебя готово.

Ты звук прогнал, а он вернулся снова.

Бери хоть лист, хоть с дерева листок,

и пропадите, Запад и Восток!

Прав Иоанн:

вначале было Слово!