В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

Трансцендентный, возвышенный мир, неземные проблемы

и ученая немощь, несомая в круглых очках.

Дневники те настолько сложны, что практически немы

для всех нас, подчищавших отметки в своих дневничках.

Пусть порой проскользнет бытовая понятная фраза

об иной оказавшейся дурою «даме луны».

Кто же мы и они? Век другой ли, другая ли раса,

Отвечай, архипутанный муж простодушной жены.

Говорю «простодушная», так как в угодьях кромешных

русских виршей Ахматова, кажется, дивно проста,

ибо, видишь ли, рот ее темен и ал, и насмешлив –

не великая доблесть назвать эти губы – уста.

«Детство, юность, и зрелость, и старость – вся…»

Детство, юность, и зрелость, и старость – вся жизнь продавца

проходила в имперской столице. Быть может, и это

помогло и продаже обсосанного леденца,

и, гораздо позднее, опальной тетрадки поэта.

Я баллад не хочу. Быт обычнейшего москвича

не содержит ни смут, ни тревог, ни малейших коллизий.

Вон он в сквере сидит там, где шастает голубь, бурча

что-то вздорной голубке, скользящей по мартовской слизи.

Ничего он не создал, с рожденья живя от продаж

то ремесленных навыков, то – так и совести тоже.

Средний житель российский и средний москвич, средний наш.

Чем привлек он вниманье? Вопрос Твой мне странен, о Боже.

Я привык, что Ты чуток ко всем, кроме вшей и мокриц.

Наше призрачное бытие, может, тем лишь и живо.

Разве Ты заслужил бы стигматов, молитв, плащаниц,

если б слово Твое избегало питомца наживы?

Почему я об этом товарище заговорил,

не приятеле даже, а лишь отдаленном знакомом.

Да над ним в этот час то ли лист, то ли ангел парил.

Разве стал бы он (в марте!) парить над простым насекомым?

Все «зачем?» и «когда?» – весь их ранний весенний прилет

предвещает неделю нелегких раздумий. Но это

ничего. Это март, легкий снег… Так и лето придет,

как ответ на вопросы, которым не надо ответа.

«Я устал от наскоков былого. А как по-другому-то…»

Я устал от наскоков былого. А как по-другому-то?

Лес и глух, и космат.

Золотая кувшинка твоя снежным лилиям омута –

настоящий кошмар.

Что ж ты, рыжая, прошлое кинув, не зная грядущего,

режешь черную гладь?

Я, давно уж седой, а от этого вечера душного

не избавлюсь, видать.

Я стою. Я из этого омута вылез заранее,

гибкий, скользкий, как нож,

чтоб глядеть, как за лилии эти и дальше –

за раменье

ты беспечно плывешь.

Так и будем и плыть, и стоять у возможного Китежа –

с четырех до семи –

и полвека, и век, и, чего мелочиться – до финиша,

до скончанья земли.

«Ужас смерти – это ужас невстречи…»

Ужас смерти – это ужас невстречи.

Остальное перед ним – ерунда…

Вот и все… Из всех знакомых наречий

остается лишь одно: никогда.

Смерть – отсроченный призыв, приглашенье

в одиночный бункер небытия.

Ну и все об этом…

Что за вторженье

синих птиц в родные наши края!

Мне хотелось бы таверной, трактиром

забегаловку назвать на углу,

ту, откуда ты вот только что с миром

отпустил из полной стопки пчелу.

Но столовая, едальня, хашная –

где бы ни был бедный стол наш накрыт –

мы ликуем здесь, отважно не зная,

сколько встреч тебе и мне предстоит.

Мы родня с тобой. Мы знаем и сами:

наше время сочтено – не продлить.

Ну, так будем, по пророку Исайе,

делать то, что он назвал «есть и пить».

«Кто я, кто, если я – не обшарпанный лист…»

Кто я, кто, если я – не обшарпанный лист на ольхе,

или, может быть, просто игла на сосне корабельной?

Я, который единственно в чем понимает – в стихе,

да и этим обязан забытой давно колыбельной.

Вот мой ствол. Он, конечно, скорее ольха, чем сосна.

Слышишь шум? Это листья шумят и не слышат друг друга.

Так случилось, случается, будет случаться во все времена.

Это спор ошалевших, за что нас еловая судит округа.

Я не знаю, где правда. Никто из шумящих не свят

в жизни нашего древа, подветренной и многотрудной.

Я лишь вижу, как мертвые листья летят и летят,

и не желтые только, а с плотью живой изумрудной.

Я люблю свое дерево. Стыдно, но мне дорога

эта жизнь, и по сути мне близкая да и по роду.

Я немного надеюсь на дух своего черенка

и по странной натуре своей не готовлюсь к полету.

«Ветка сгорела. И легкая сажица…»

Ветка сгорела. И легкая сажица –

на беленьком свитерке.

Кажется мне – но только кажется! –

борт мой вошел в пике.

Не совладать с этой лютой скоростью –

ясно, что не смогу.

Где мне, с той, как бы помягче, косностью,

свойственной байбаку.

То ли твой голос с нотой бунтарскою,

то ли, тогда, при луне,

шрам над косою скулою татарскою –

оберег выпал мне.

«Как бы мне, милая, наверстать…»

Как бы мне, милая, наверстать

время, что без тебя прошло?

Смуглая – от амазонок? – стать,

худенькое крыло.

И неожиданный вольный жест,

гибельней сотни жал,

парализующий каждый наезд,

кто бы ни наезжал.