В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

опять:

вода не для того, чтоб в ней тонули мы,

не для того огонь, чтоб в нем сгорать.

Да, это очень плоская сентенция.

Но некому, на время не греша,

презрительно сказать: – Интеллигенция…

Ах, где вы, удалые кореша?

А вместо вас – крутая, ранневзрослая,

не знающая, что такое «нет»,

вся соль земли – накачанная, рослая.

Дай бог им всем дожить до наших лет.

«Пора бы остановиться, но не могу…»

Пора бы остановиться, но не могу.

Если вдруг остановишься на бегу,

дыханье будет натужное, не твое –

что это за дыханье, подлог, вранье,

предан «писать как дышишь» лозунг святой…

Вторник секунд через сорок станет средой.

Пятница же не скоро: как от врага,

пятница уползает от четверга.

Пульс у недели рваный. Но я привык.

Я, как твой пинчер, вывалю свой язык,

чтобы набраться силы и обрести

признаки гончей, а не цепной, прости…

Не прибегаю к мату, но черт побери

наши принципиальные календари:

вновь богатеи: март и январь – шаля,

рвут по деньку от нищего февраля.

«Ты устал от метелицы? Я – нет…»

Ты устал от метелицы? Я – нет.

Больно уж хороша!

Хлопья реют бесшумно, но – тихий бред! –

кажется, что – шурша.

В этом воздухе диком нет сил

помнить и вспоминать.

Это именно то, о чем просил

Иверскую Божью мать.

Сколько можно вдыхать глухую взвесь,

давних времен гашиш?

Жизнь это то, что сейчас и здесь –

просто, а вот поди ж…

Говорят, душа не идет в астрал

без серебряного шнура.

Если впрямь я этот закон попрал –

гибельная игра.

Но она началась. И рвется нить.

О, как я хотел, подлец,

прошлым метелицам изменить

с нынешней… Наконец!

«Неизвестно ни время, ни место…»

Неизвестно ни время, ни место…

А хотелось бы знать с неких пор,

сколько лет мне еще из подъезда

выходить на запущенный двор.

Не нашлось для него объектива.

Где-то, скомкан, как спущенный флаг, –

дух фабричного кооператива,

дух соседства, застолий и драк.

Вот иду, сын счастливой и мерзкой

величавой эпохи своей,

по насупленной почве имперской,

не желающей новых теней.

День бессолнечный и торопливый.

Беспросветная хмарь с января.

Этот март, пацаненок сопливый,

притворялся мажором, и – зря.

Непонятно, какую идею

бросит Родина нам. Все равно

здесь судьбу свою хоть на неделю

угадать никому не дано.

«Что-то, друзья, нас опять не туда занесло…»

Что-то, друзья, нас опять не туда занесло.

Спущено ли колесо или криво весло,

только причалили мы, как гляжу, не туда.

Здесь и земля не земля, и вода – не вода.

Дальше не видно пути – вот что хуже всего.

Кто на руле? Обвиним для начала его.

Наши дороги загадочны. Не потому ль

любящий жизнь ни за что не возьмется за руль.

Штырь ли подводный иль баллов на семь буерак –

плыли-то мы во дворец, а приплыли в барак.

Амба! И поздно печалиться о тормозах –

вон как на липе желтеет листва на глазах.

«Мне с тобою, голубое удалое весло…»

Мне с тобою, голубое удалое весло,

не скажу, что жизнь – хоть в петлю, а – не повезло.

Ты сломалось, зацепившись за гиблый порог,

о каком предупреждал меня залетный нырок.

Вот кружит на месте лодка над донной травой.

Как зовут-то эту реку – отзовись, кто живой.

Под крылом гнилого пара ты вода иль беда?

Отплывал – звалась Сакмара. Так ведь это когда…

В нашем царстве, вольном, диком, как поймешь, что – потом?

И Урал, вон, был Яиком. Емельян был Петром.

Здесь и смерть еще не выход. И жизнь – не мед.

И сидишь в кружащей лодке, ни жив ни мертв.

Читая Элену Ферранте

Если верить Элене Ферранте, живой ее хронике, –

я ей верю, поскольку я сам не из центра Москвы, –

то Неаполь рабочих окраин похож на Хамовники,

на такие, которых теперь уже нету, увы.

То есть, может, спасибо, что нету. Но память – понтовщица:

ей на правду плевать, что ей нравится, то и хранит…

Вон гремит на веревках белье и на стуже полощется

там, где с яростью вгрызлись друг в друга стекло и гранит.

Но сейчас-то весна. А она так играет широтами.

Перепутаны климаты, нравы, поступки, дворы.

Человек со своими достоинствами и пороками,

что ж ты так одинаков в районе родимой норы?

Я не верю давно ни речам, ни газетам, ни вывескам.

Верю теплому ветру, из Божьих летящему уст,

в переулке неапо… неаполи… Неопалимовском,

голубином, кошачьем, живом, словно огненный куст.

Серый день

Добыча бездарного дня – безнадежная строчка.

Печально. Но кто его знает, что сбудется впредь.

А ну, как распустится розой невзрачная почка?

Откуда ты знаешь, что день был бездарным, ответь.

Но все это байки, фантазии, враки, забавы.

Нет слов, как рекламы заманчивы после дождя.

А солнце заходит за клубы, за шопы, за бары,

при том никогда ни в один из них не заходя.

Но солнце, оно с Маяковским сидело за чаем,

мечтая, что вместе согреют людей и страну.

Нам чай не