В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

по вкусу. И вот мы сидим и скучаем

в кафе, под которым Москва не готова ко сну.

И, красная с белой, текут там, внизу, автореки

навстречу друг другу по бывшей и сущей Тверской.

Прощай, серый день в не чужом, но не близком мне веке.

Прощай, серый день с неудачной, но кровной строкой.

«Я никуда не спешу, словно мне…»

Я никуда не спешу, словно мне

остается не меньше, чем прожил.

Друг мой, лицо поверни-ка во сне –

мне, ей-ей не по вкусу твой профиль.

Профиль – намек, коли я не дурак,

чтоб не ждал я желаемой встречи…

Может, его я воспринял не так?

Или речи о вечном – лишь речи?

Друг мой, ты знаешь, чего мне не знать

до последнего смертного вздоха.

Жил, как придется, и горький твой знак –

может это не так уж и плохо.

Чую, во-первых, всем трепетом жил,

не во-вторых и не в-третьих:

или отвечу за то, как я жил,

или впредь, где ютиться мне? В нетях?..

Вот и опять ты не смотришь в упор

в новом облике, смутном и строгом.

Наш ли с тобой это личный раздор,

иль разбор между смертным и Богом?

Я, что ль, не так, как я должен, живу…

Как я потерянных близких зову

в ожиданье, что сон меня сморит!..

И близкий приходит почти наяву.

И опять он в глаза мне не смотрит.

«Жизнь моя долга и непроста…»

Жизнь моя долга и непроста.

Но судьба дала по щедрой смете.

Ты вчера желал мне жить до ста.

Разве ты мне хочешь скорой смерти?

Прошлый век, который я чуть-чуть

не застал в его разнообразье,

все-таки свою живую суть

не вогнал в мои суставы разве?

Здесь под неумолчный крик ворон

я вбирал душой, еще незрячей,

быт страны со всех ее сторон:

уличной, студенческой, казачьей.

Оттого мне чуточку ясней

наших странных дней ретроспектива:

финиш незатейливых царей

и вождей, затейливых на диво.

«Хриплый диск из двадцатого века уныл, но не врет…»

Умом Россию не понять.

Тютчев

Давно пора, едрена мать,

умом Россию понимать.

Губерман

Хриплый диск из двадцатого века уныл, но не врет:

так и жили, не пятясь назад и не глядя вперед,

понимая, что есть настоящее, но ненадолго.

И смешок саксофона, ворвавшись в скрипичную нудь,

и не чаял о том, чтобы грусть одолеть как-нибудь

в этом стоне, который и рвался как раз там, где тонко.

Ну, да что уж теперь – о двадцатом… Движение лет

повторяет сквозь явственный шорох знакомых примет

начинавшихся судеб бессмысленные катастрофы.

Остается все то, что всегда оставалось у нас:

лаконичная горечь последних отчаянных фраз,

да веселье пиров, да печальные мудрые строфы.

Нашу жизнь предсказать – не особенный труд. Но – к чему?

Прав ли Тютчев, что наша Россия не внятна уму,

или прав Губерман, усомнившийся в тютчевской мысли,

все равно предстоит даровитым моим землякам

то свершать, то губить, что дано им, бродя по векам

по земле, над которой над грозами звезды повисли.

«Та война, расколовшая нас на сто лет…»

Та война, расколовшая нас на сто лет,

та гражданская бойня невнятна мальчишкам.

Слишком много уроков. А горя – не слишком.

Слава богу, конечно. А статус их бед,

хоть для нас невысок, но усталым умишком

понимаем: для горя критериев нет.

И когда счастье рушится – это беда.

Поругался ль с подружкой в парах алкоголя,

пропустил ли пустяшный удар с центра поля,

или после батальи сгорел со стыда –

в общем, если обидит судьба тебя, тролля,

как иные бы выразились господа.

Мальчик мой, не вникай в наши дикие споры.

Слишком близко к нам то, что случилось в те дни.

Лучше книжки читай – листик переверни:

там еще что-нибудь ты отыщешь. А шпоры,

гардемарины, плащи, мушкетеры –

есть ведь вещи, куда поважней, чем они.

Ну, да это тебе не подсказка. Не нам

вас учить при всезнающих плоских айпадах.

Жизнь – при ваших ли раях, при наших ли адах –

неохотно меняется по временам.

Будем жить, приспособясь и к яви, и к снам,

та же Русь в наказаньях своих и наградах.

«Вот распался Союз…»

Вот распался Союз.

Ну, дошло хоть к восьмому десятку,

что эпоха короче и мельче, чем жизнь человеческая?

Спел заморский свой блюз,

поплясал под гармошку вприсядку –

глядь, а эра промчалась, российская ли, древнегреческая.

Помнишь пышный фасад?

При тебе возведен и разрушен.

Помнишь смех командиров, тех, с ромбиками или кубиками?

Как посмотришь назад –

труд твой нужен, а сам ты не нужен –

дети новой эпохи рождаются сильными, крупненькими.

Но, бездельник в миру,

в этом жизненном переполохе

ты для Бога – зеница, покуда живая и пристальная.

И стоишь на ветру,

молча перебирая эпохи:

грозовая, гнилая, бесснежная, жаркая, лиственная.

«Ветер предместий силен…»

Ветер предместий силен.

Сгинули запахи центра.

У пролетевших ворон

слышатся ноты акцента.

То ли акцент пришлеца,

вросшего в Русь печенега,

то ли акцент приплывца,

кока команды Ковчега.

Люди смуглы и смешны.

И никакие святыни,

кажется, им не нужны,

кроме арбуза и дыни.

Нелучезарных недель

зимняя ждет перспектива.

Ни обязательств, ни дел…