В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

здесь нет и больше

не будет никогда.

Наш век – из самых грязных,

хорош он или плох,

апрель и май – из разных,

из разных лет, эпох.

А между ними – бездна.

Поговори поди

с любым, кому известно,

что ждет нас впереди.

«Каркает бездомная ворона…»

Каркает бездомная ворона,

ворогов кляня из-под крыла.

Сладострастно об убийстве клена

под окном визжит бензопила.

Свёкла, а по-местному – свеклá,

вместо солнца шпарит с небосклона.

Мы такая странная страна,

что у нас вздыхают и болота.

Кто-нибудь охочий до вина

не прощает трезвого кого-то.

Что нам светит – не твоя забота.

Клен спилили. Полдень. Тишина.

«Ты живешь под этим деревом столько лет…»

Ты живешь под этим деревом столько лет,

так и не зная, осина это или ольха.

Между тем, это ясень, несущий весь месяц бред,

что будто бы он – Микула. Но он – Вольга.

Здесь вообще князей поболее, чем крестьян.

Такова роковая действительность наших дней,

у которых, может быть, самый большой изъян –

поиск каждым стручком могучих своих корней.

Тот, кому корней своих мало, стучит ребром

маломощной ладони по древней доске стола,

полагая, что все может кончиться и добром

в неизбежном, как жизнь, столкновенье добра и зла.

А счастливые книги стоят в старинном шкафу,

равнодушные, как природа (со слов Певца),

совершенно не понимая, зачем кунг-фу

при такой вседоступности пороха и свинца.

Дай-ка чаю. Подвинь-ка кресло. Открой окно:

пусть вползет, профильтрован листвой, голубой бензин…

А гнездо, недоступное вроде, – разорено,

ибо нет недоступных гнезд у родных осин.

«Несвежа вода колодца…»

Несвежа вода колодца.

Темноту несу в горсти.

Тройка звезд над нами рвется

вкривь от Млечного Пути.

Не с такими телесами

жрать нам местную еду.

Пахнет полночь огурцами,

огурцами на меду.

Здесь на ярмарку сорочью

мы немного прикорнем.

Эта полночь станет ночью.

Этот полдень станет днем.

Эта речка хочет к Дону.

Даст бог, выйдет. А пока

потерял Резо, Алдону.

Потеряю и Грицька.

Дай на сон грядущий выпью;

Что гадать нам задарма,

неясытью или выпью

кычет Игорева тьма…

Крым

Беспощадные жала Никитского парка,

острый кумыс Яйлы…

Молодость – караимка, хохлушка, татарка –

прыгает со скалы.

Как Христос, мы ходили себе – не тонули

по карадагской воде…

Ну, ладно, Крым мы вернули.

А молодость – где?

Наблюдаю с Тарусы окскую пойму,

обнаглевшие таблетки клюя,

и хочется выругаться, а как – не помню…

У, Сюрюк-Кая!

«Весь день размышлять о свершившемся – тоже…»

Весь день размышлять о свершившемся – тоже работа.

Какая туманная высь.

А здесь, под садовой скамейкой копается кто-то,

кому при огромном желанье не вымолвишь «брысь».

Нет, это не кошка. Я кошек знавал, и немало.

Одной из мурлык до сих пор я забыть не могу.

Ах, как она, мудрая, милых гостей намывала,

пока я небесную волю давал гамаку…

Куда-то исчезли гамак мой и кошка, и гости,

которых я помнил с кровавых и солнечных лет.

Хлебнувшие воли, продрогшие вдрызг на норд-осте,

они то ли живы еще, то ли вовсе их нет…

Но жизнь продолжается. Вон они: вопли и вскрики –

на детской площадке. И в церковке – «Иже еси…»

А выше, в зеленом мерцающем омуте липы,

колышутся листья, округлые, как караси.

И снова кар-рамба родного вороньего кашля.

И звук отдаленного грома чуть-чуть погодя.

И я переполнен, и это – последняя капля,

она же и первая капля большого дождя.

«О, сколько талантов погибло средь наших льдин…»

О, сколько талантов погибло средь наших льдин.

Они прошумели естественно, как листва.

Из них ни один, вы слышите, ни один

не внятен косматому слухалу большинства.

Но что – большинство? Ему же не до того.

Оно и так платит порою по лишним счетам.

А все, что потребно, и так уже есть у него:

Пушкин, Есенин, Ахматова и Мандельштам.

Но, слушай, какие цитаты нашел я вчера

у мне не известного критика в тихой статье!

Какая подкожная правда! Какая игра!

Какие открытья в, казалось, забытом старье!

Кто этот поэт? Да его уже нет на земле.

Но – имя? Тут тоже беда: опечатка, видать.

Корректор – незрячий, наборщик ли – навеселе.

Спи, друг мой, на озере нашем сейчас тишь да гладь.

Поэзия с озером схожа. У кромки сиди,

жалея о том, что прошляпил добычу такую.

Теперь мы ее никогда не достанем, поди, –

серебряную, красноперую, злую, тугую.

Разговор о дневниках Пунина

Что за странный был муж у Ахматовой. Даже коллеги,

люди знаний великих, общались с ним не без труда.

Кто-то горькую правду сказал о Серебряном веке:

нам бы ваши проблемы да ваши грехи, господа…

Это сказано с тихим упреком, а вовсе не гневно.

Я ж смотрел на портреты: тот в профиль, а этот анфас.

Нам еще повезло, что была у нас Анна Андревна,

не чужая для них и совсем не чужая для нас.