В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

class="z1" alt="" src="images/i_001.png"/>

Памяти неизвестного ныне…

Как он только рюмку не уронит

на изгибах тоста своего,

этот полупьяный ленингроид.

Если я и выпью – за него!

Парапеты Мойки и Фонтанки

вытерты вот этим пиджаком.

Все рабы гитары: барды, панки –

все, кто русским баловал стишком,

все, кто стал и кто пропал в итоге,

не снискав и малого венца,

из вот этих уст в его берлоге

дожидались доброго словца.

Протяну тебе с тоской сиротской

фотоснимок канувших времен.

Видишь, слева Рейн, а справа Бродский.

Кто-то посредине. Это он.

Это он меж знаменитых, славных

на потертой карточке возник

даже и не то, чтобы на равных –

посредине, чистый коренник.

Боже мой, в окне все те же ростры.

Но когда ведет одна стезя,

слава и безвестность – это сестры.

Как их можно разлучить? Нельзя!..

Шум все тише – невеселый признак.

И рассвет какой-то неживой…

Да и мэтр с рюмкой – только призрак,

похоронен где-то за Невой.

«Еще июнь. Еще свежо и рано…»

Еще июнь. Еще свежо и рано.

Нева, ревущая из кухонного крана,

не помнит, может быть, ни шведов, ни Петра,

но не забыла наших шалостей – ура!

В высоких комнатах Литейного, в которых

полы забыли о коврах и полотерах,

сейчас отвязные летают сквозняки,

и шторы хлопают на окнах взапуски.

Вот свойство памяти: ей дневников не надо.

Она из рухляди, из потайного склада,

достанет факт, который был, бог весть когда:

какая прелесть, а казалось – ерунда!

Избушка ль зимняя в карельских Калевалах,

танцорка ль дерзкая в небесных шароварах

на сцене модного театра той поры –

игра бессмертья и бессмертие игры.

И город, данный мне не от людей – от Бога,

зовет, зовет. Еще ступень. Еще немного.

И – свет полдневный, не считающий часов,

с безмолвным сфинксом во главе бродячих псов.

Ленинград. Сон о Будапеште

Я не помню три первых приснившихся ночью сна.

А четвертый сон не забыл и небось не забуду…

Эта мелкая желтая, не голубая, волна

делит город на питерский Пешт и тбилисскую Буду.

Будапешт, он мне снился и раньше, но только сейчас

я почувствовал смысл в роковых откровеньях Морфея…

Утром жизнь повлекла по житейским колдобинам нас.

Был дождливый рассвет. А закат возникал, розовея.

Но над желтым Дунаем Рыбацкий висел бастион –

глюк в моих перебежках по русской культурной столице,

словно вопль оскорбленных мадьяр, словно именно он

стал сигналом тому, что в те бы дни не могло не случиться.

Первый случай восстания. Первый имперский прокол.

Осознанье себя оккупантом. Чужое веселье

перед ужасом танков, в котором ты гол как сокол,

и потом возвращенье в родное сырое ущелье,

на промозглый Литейный, где с другом по младости лет

мы сцепились с веселой шпаной, по проспекту шагая…

Нет ни друга уже. Ни шпаны этой славной уж нет.

Есть мадьярские сны. Есть проспект. Есть шпана. Но – другая.

А в счастливом и тягостном, странном, неправильном сне,

где вдруг гнев «Марсельезы» возник из аккордов «Марицы»,

все, что после случится, уже ощущалось вполне,

и хотелось без просыпу спать, а проснувшись, молиться.

Умудренные опытом и в сновидениях своих

мы искали свой Пешт в ленинградском безмолвии улиц…

Но как весел Дунай голубой! Как он весел и тих!

И на острове Маргит безумцы целуют безумиц.

«Как я мог не узнать, что за птица там пела…»

Как я мог не узнать, что за птица там пела, на ветке…

Но откуда я мог бы узнать, где здесь взять знатока?

Я три эти вечерние ноты запомнил навеки.

Что такое «навеки»? Ну, стало быть, помню пока.

Убежденность, с которой она толковала о жизни,

так печальна была, что отвлечь от неё не могли

ни газета, ни кошка, крадущаяся, словно рысь, ни

самолетик, готовый развеяться, только моргни.

Я с друзьями опять разругался, орал, как обычно.

Мы сглотнули комки в наших горлах и – по мировой…

Как прекрасно, что птица печальна, но аполитична

и такая живая на этой осине живой.

А весеннее русское небо темнеет не сразу.

С этой птицей мы будем друг другу видны с полчаса.

Редкий случай на нашей земле оказаться вдруг с глазу

на глаз, чтоб наконец воедино слились голоса.

Впрочем, я помолчу. Пой же, тихая грустная птица.

Кто ты? Иволга, чиж, свиристель или пращур мой – щур?

Сколько помню стихов – ни один из них не пригодится.

Разве только сгодившийся вдруг дыр, бул, щил, обещур.

Письмо из Праги

Прага шестьдесят восьмого года.

Теплая роскошная погода.

Мы доброжелательны. В ответ

или смех в глаза иль ругань вслед.

Будь он проклят, этот жаркий месяц.

Я не знал, что я – захожий немец.

Хенде хох! Со мной мой верный танк.

Он всегда со мною. Только так!

Брежнев, ты, пожалуй, прав. Похоже,

палец дашь – отдашь и руку тоже.

А тогда, уж как их ни мани,

мы останемся совсем одни.

Строем строй, но остаются мысли.

Говорят, в Москве ребята вышли.

Против нас… Куда ни глянь – тупик…

Там был Вадик. Знал его. Мужик!