В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

class="v">Высок потолок мой,

и все, что мне надо, способен я взять с потолка

на нищий листок мой.

Любил я – и как! Я собой оставался – и где!

Похвал и затрещин

мудреную вязь потолок мой таил в череде

подтеков и трещин.

Как мне объяснить вам, с наглядностью умной какой

при каждом вояже,

что Господу внятней задумчивый дерзкий покой,

чем скорости ваши…

Задумчивый!.. Я начинаю прямой репортаж,

при кофе, при пледе –

о том, как я прямо с дивана вступаю в пейзаж,

неведомый прежде.

О, как же в нем остро дыханье болот или гор.

Здесь дышит, наверно,

какой-то совсем незнакомый и новый простор

для Жюля, для Верна.

«Я вновь под деревьями. Отче наш, иже еси……»

Я вновь под деревьями. Отче наш, иже еси…

Спасибо Тебе и листве.

И камбалы кленов и стареньких лип караси

все плещутся там, в синеве.

А глянешь на темную вязкую воду пруда –

там облачко с легкой хандрой

витает. Похоже, что нас небеса и вода

морочат неясной игрой.

Вон старый рыбак, оттолкнув от причала корму,

вершит свой бессмысленный труд.

Но адрес Господний, как видно, неясен ему –

так искренно смотрит он в пруд.

Мне кажется, воздух меж сучьев в пространстве ветвей,

коль долго глядишь ты наверх,

как будто прохладней становится и розовей…

Куда ты, мой добрый четверг?

Еще ведь не вечер, не вечер, не август пока.

И век – он еще стригунок.

И небо, и небо, в котором хандрят облака,

и небо чуть плещет у ног.

Кино

Тень, ты сошла с ума:

что за напыщенный слог!

Будто бы ты сочинила сама

этот мой монолог.

Горизонтальный столб

светится через зал.

Где мой надежный новейший стеб?

Разве я так сказал?..

Не опускай глаза,

не опускай – гляди

все полтора часа

этой галиматьи.

Крах золотой мечты…

Скрипт мой – отстой, увы:

люди его пусты,

страсти его мертвы.

Что же стряслось, скажи?

Что за игра в лото!

Я из глубин души

вырвал сюжет, и – что?

Фильм, этот текст – говно!

Лучше б ты был немой…

Но, лютый бог кино,

с этого дня я – твой.

Возвращение в Ленинград

Сыну

По этим улицам идти – сойдешь с ума.

Легко ль надгробьям притворяться, что – дома?

Легко ли безднам притворяться, что – мосты,

и раскрывать себя с приходом темноты?..

Закат малиновый, на нем – вороний крап.

Легко ль синтетике хранить нас будто – драп?

У всех эпох свои материи, сынок.

Но ветер – прежний и опять сбивает с ног.

На этой улице – матерые дворы.

Там о старушках тускло грезят топоры.

И чаще подло, но чарующе порой

от круглых арок тянет копотью сырой.

Какая дальняя от нашей слободы

чересполосица брусчатки и воды…

Какая родина!.. Какой бездомный свет…

Какой не слышащий вопросов, но – ответ!

Твой крест полегче. Но не сбросишь и его.

Я для тебя, мой сын, прошу лишь одного:

от той беды тебя Господь убереги,

чтобы отец твой и учитель твой – враги.

Мы перед нищей этой сказкой островной

виновны кровною и страшною виной.

Ты будешь так же притворяться москвичом,

Но твердо знать, что кровь – была, и ты – при чем.

«Последний из алеутов, последний из могикан…»

Последний из алеутов, последний из могикан, последний из удеге…

Сделан, может, последний шаг на последней ноге.

Предпоследнюю ногу отъел ли медведь, откусил ли кит –

но скорее – облитерирующий эндартериит…

Он сидит в ожиданьи точащих свои железки врачей,

может, вправду великих шаманов, а может – простых сволочей,

у которых в их круглых глазах, хоть они и светлы,

а полуденный свет не скрывает полуночной мглы.

За окошком всхрапнула машина, как давеча раненый морж.

Молодая старушка-жена прокалила разделочный нож

и ушла в пустоту… Два больших санитара с каталкой в дверях

ненадолго застряли… Бессмысленный маленький страх

за себя, за народ свой пропащий проник под халат…

И меняли белье… И профессор, как толстый их жрец,

прямо с белого неба возник… В этот миг наконец

и наркоз заработал… Дела подвигались на лад…

«Я малой властью демиурга…»

Я малой властью демиурга,

творящего все, что хочу,

за вертограды Петербурга

одну на всех зажгу свечу.

Пускай горит. Ведь, как ни ратуй

за старые сады Москвы,

но там старинных этих статуй

нам все же не найти, увы.

Но разве дело в истуканах?

Нет, дело в воздухе самом,

настоенном на разных странах,

но как настоенном? С умом!

Я узнаю страну родную:

не комплексуя, не дрожа

берет диковину любую

не как раба – как госпожа.

Дрожат деревья мелкой тряской.

Слетает, как сезон велит,

голландский или скандинавский,

а по судьбе, так – русский лист.

Мой друг, не рушь согласье наше,

за рюмкой с жаром говоря,

что без Европы Русь лишь краше,

как август после сентября.

Боюсь, не спутать дух бы с буквой,

не то сказать не премину:

молчи, поборник клюквы с брюквой

и не позорь свою страну.