В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

class="z1" alt="" src="images/i_001.png"/>

Театр

Артист обнимает автора и целует взасос.

Репетирует, как бог.

У автора только один вопрос:

почему режиссер с ним так строг?

Режиссер не касается рюмки – табу.

Он финал ругает. На завтрашний день

артист поздоровался с автором через губу,

давая понять, что играет он дребедень…

Это, братцы, театр. Рядом блаженство и шок.

Генеральная сдохла. Грядет очевидный провал…

Впрочем, может быть, завтра будет все хорошо:

режиссер похвалил финал и расцеловал.

Что ты нервничаешь? Это фикция: правда и ложь.

Все зависит от взгляда – так в детстве учили меня.

Храп галерки быть может правдивей овации лож.

Но и то, и другое – херня.

Наш зритель, он вежлив. Он с детства таков.

Что мог, все ты сделал. Ты в авторских помыслах чист.

Выбирай, что желанней: с полсотни холодных хлопков,

или один, но оглушительный свист.

Бессонница

Снова ночь, единение мрака и тишины,

при котором часов не видать, а секунды слышны.

Это Жизнь вычитает мгновенья из жизни твоей.

Не считай, что осталось, дурак, дурачок, дуралей.

Вот ушастая тень проплелась по экрану стекла.

Может, это беззлобный Исав понукает осла,

чтоб забыть многолетней вражды первородный исток,

разыскав братана на скрещенье двух питерских стогн;

безотцовщина ли Саломея без спросу, без прав,

гонит отчимову колесницу для страшных забав,

не предвидя нечаянной встречи, не глядя, а тут –

нищий храм Иоанна Предтечи – не Страшный ли суд?..

Видишь, сколько всего. Так что жизнь продолжается. Мрак

не отсутствие – только сокрытье объятий и драк.

А уж что исчезает, так это границы времен…

Кто там сталью бренчит? Раздолбаи Пилата? ОМОН?

Ночь хорошее время, дурак, дурачок, дуралей.

Для белковых существ сны не худшее дело, ей-ей.

Сны не худшее дело! Но не позабудь поутру

блажь бессонницы этой, безумицы этой игру.

«Случались и у нас событья типа…»

Случались и у нас событья типа

истории несчастного Эдипа.

«Эдип в Коломне» – мнимое сближенье

с античностью использовал бы я:

отцеубийство и кровосмешенье…

Но все-таки сказать необходимо,

что дело никогда не доходило

до ослепленья самого себя.

Пусть ненамеренно, пусть ненарочно,

царь сделал что-то, от чего так тошно

ему смотреть на мир. Вот честный грек!..

Он вечный свой покой обрел в Колоне,

заштатном городке, сродни Коломне,

стоящей на скрещении трёх рек.

Там в трех соборах в пламенном поклоне

склонился подмосковный человек.

Есть слух, что срама мертвые не имут…

На кладбище Коломны тот же климат,

что в городе: морозно и светло.

Молчат деревья в клочьях зимней ваты.

Они ни перед кем не виноваты.

Они и нам всегда прощали зло.

Я людям говорил: деревья святы,

их надобно беречь… Не повезло.

Прогулка в Потсдаме

Не помня ни о Фрейде, ни о Юнге,

а помня лишь о том, что Нибелунги

привержены к сравненью черепов,

впадаешь чуть не в расовую ересь

и начинаешь, в людях разуверясь,

делить их на господ и на рабов…

А между тем, под липами Потсдама

высокая нордическая дама

пасет двух егозливых жиденят,

едва справляясь с этой парой шалой.

Детишки-то ей сыновья, пожалуй…

Весьма уместный местный променад!

Непреходящи вы, отцы народов!

Вас то ли набирают из уродов,

иль ими вы становитесь потом?

Я лишь – о трубадурах чистой крови,

о пламенных вождях, о ком же кроме,

и тех, кто слушал их с открытым ртом.

Они еще вождями-то не стали,

но со скамейки взгляд с оттенком стали

вдогонку этим трем – яснее слов…

А ей – ничто! Она идет неспешно,

трепля порой и весело, и нежно

вихры двух черных маленьких голов.

И это ей – аплодисменты граба

у зданья, где узорная ограда

должна деревья отделить от нас,

но, вот представьте, нет, не отделяет.

И солнце светит. И народ гуляет.

Гуляет. От ненастья Бог упас.

«Почти не осталось в империи целых окошек……»

Почти не осталось в империи целых окошек…

Как нежно прощается с летом душистый

горошек.

Мне есть что сказать. Но надежнее

речь аромата:

в ней – все, чем богат наш язык,

кроме разве что мата.

Изнанка ольховой листвы на ветру

серебриста –

так в пляске зеленой цыганки трясутся

мониста.

Но нет вкруг нее цыганят – армянские

дети.

Прошел Сумгаит и Чечня наступила на свете.

Как страстно прощается с летом горошек.

Похоже,

сентябрьской росы серебро – не причина

для дрожи,

пронявшей Отчизну мою на исходе столетья,

в котором рискнул так надменно, так гордо

стареть я.

Армянские дети играют во что-то оттуда –

до рек Вавилонских, до алого римского

блуда,

до бешенства Дария, до маяты Андроника.

И жалобно смотрят, крича беспощадно

и дико.

Абхазский вечер

Ястреба неприкаянный тенорок,

кличущего кого-то из-под дождя.

Сам напугал стрижей, а теперь продрог,

вымок и, словно нищий, убог, хотя

когти все в перьях, клюв весь в крови. О, да,

бедный