В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

убийца от роду одинок.

Я их видал, убийц, в тесноте суда.

Помню, что дым какой-то у них в глазах.

В темный туман наречия «никогда»

спрятаны безразличие или страх.

Нет, не вернуть им мертвого. Не дано!

Разве, что в сны он вломится без стыда.

Ястребу же убийство разрешено.

Что же до сновидений – какие сны,

если, как золотое висит руно,

над серебром дождя лоскуток луны,

и для вечерних мыслей такой простор –

ястреб ты или ласточка – все равно.

Перед набегом плавных абхазских гор

берег и беззащитен, но и жесток…

Что мне еще не выпало до сих пор,

может, уж и не выпадет. Дай-то бог!

Призрачный хор мне чудится в тишине,

мертвых друзей покуда согласный хор.

Что в этот вещий час загадать бы мне,

братцы, покуда падает метеор?

Прощание с империей

Гуд-бай, Америка, о!..

(Из репертуара «Наутилуса»)

Что – пергамент? На шкуре на собственной

письмена не бледнее, поди…

На рублевой бумажке на сотенной

Кремль – как в жизни. А жизнь – позади.

Там уключина дачного ялика.

Всхлип шарманки. И вор-понятой…

И колено подруги – как яблоко,

тот же райский налив золотой.

И тепло ухмыляется Берия

за стеклом нелюдского литья.

И гремит алым шелком Империя.

О, Империя, юность моя!..

Как ты смотришь светло и бессмысленно,

своего не предвидя конца.

«Браво, Фигаро, браво, брависсимо!» –

парикмахер сажает певца,

и сажает певец парикмахера,

и сидят они оба. Но – там!..

Здесь плывет москворецкое марево,

согревая подбрюшья мостам.

Здесь Тракай розовеет, Иверия

хоровое заводит питье.

Там – авария, рок. Здесь – Империя!

О, Империя, счастье мое…

Есть великое благо отечества –

стариковская трусость вождя.

Ваше Волчество, Ваше Овечество,

право, чокнемся! С Богом!.. Хотя

жалко гения: умер непонятым;

жалко мастера: понят, сидит.

Но под месяцем этим не поротым,

тот, кто жертва, уже не бандит.

Ну, а кто же не жертва за столиком

и за общим имперским столом?

Этот – живчиком, тот – меланхоликом

оправдаемся: не перед злом!

А у Бога тепла и доверия

для гадюки найдется самой.

Потому за тебя, о, Империя,

за тебя, вытрезвитель ты мой!

На распаде имперского города

призрак храма встает неспроста.

Воссоздатель обрящет ли Господа?

Если Господа, то – не Христа.

Фарисейская воля горластая

все наглее являет свой пыл.

Но как искренно стонем мы, шастая

по камням мимо темных стропил,

по траве надочажной, надсудебной,

мимо призрачных бывших огней,

по своей по державе особенной,

по Империи бывшей, по ней…

Что была за формация? Молодость.

Положение? Раб своих чувств.

Где ты, старость, усталость, измотанность,

в час, как родом и градом кичусь?

Сохрани только эту скамеечку,

эту лавочку в мертвом саду,

где на клене счастливую меточку

мы оставили в мертвом году.

Не к суме, не к тюрьме – к высшей мере я,

к вечным снам присужден я. Зови,

о, Империя – о!.. О, Империя,

свальный грех накануне любви…

Русская картинка

Тихо ржет рысак. Жандарм зевает.

Старый хлоп ворота отворил.

Государство князя призывает

отвечать за все, что натворил.

Застегните, князь, медвежью полость,

вновь галопу предпочтите рысь…

Государство, князь, – такая подлость!

Жаль, что без него не обойтись…

Господи, куда меня заносит?

Этих сценок без меня полно.

Неужели снова плодоносит

ностальгии пошлое зерно?

Неужели – вот уж окаянство! –

на себя прикинул сгоряча

дедушкино личное дворянство,

плод работы земского врача?

Полно. Даже с помощью момента

времена не склеишь – шельмовство!

Нынче и клеймо интеллигента

без тисков империи – мертво.

Если кто живет единым духом –

оттого, что нечего варить.

Их домам уже не надо кухонь:

не о чем на кухнях говорить.

Жизни бессословной, бессловесной

наступил естественный черед.

Интересный мы, ох, интересный,

интересный до смерти народ…

«И еще до того, как грянул гром…»

И еще до того, как грянул гром,

кто опасливый, тот перекрестился.

Лист поплавал на воздухе сыром.

Каркнул ворон. И август прекратился.

Это было одно из славных лет.

Друг был здесь. Враг был тихим с перепою.

И сосед, потерявший партбилет,

успокоился как-то сам собою…

А июнь был прохладным. А июль

был таким, как и должно быть июлю…

Кошка Мотька, чистюля из чистюль,

пса гоняла, неряху и грязнулю…

Быт, счастливый и теплый, быт людской

обнимал эти низенькие дачи.

– Так и дальше бы! – я сказал с тоской,

понимая, что будет все иначе.

Этот миг угадать нам не дано.

Где начала концов, скажи на милость?

Ведь казалось, что все – как прежде, но

ворон каркнул, и все переменилось.

«Мне кажется, что наш посев…»

Мне кажется, что наш посев –

умен, достаточно начитан.

Да и трудился не присев.

Но – был на большее рассчитан.

Мы не успели. А могли б! –

так прозревал я постепенно

средь запахов цветущих лип

и свежескошенного сена.

Во мгле различных дат и вех

я просто не сумел, как видно,

так встретить двадцать первый век,

чтоб