В кружащей лодке - Юрий Евгеньевич Ряшенцев

вольно, загадочно, влажно.

Подгоняем неделю, эпоху – проклятое ралли.

Вся древлянская кровь устремилась к июню, к Ивану Купале.

Для чего, если в каждой эпохе и в каждом пейзаже

и все та же судьба, да и лужа вот эта все та же.

Бросьте! Та да не та. Я нагнулся и – что в отраженье?

Старый хрыч, для которого новость всегда пораженье.

А ведь в прошлом году отраженье мое мне явило

человека, в котором была невеселая сила…

Над бескрайней водой снова Путь обозначился Млечный.

Боль потери моей, неужели ты можешь быть вечной?

Все невечно у нас, кроме нашего вечного гимна.

Я его не люблю, ибо знаю, что это взаимно.

«Что-то больно плохой телевизор у друга…»

Что-то больно плохой телевизор у друга.

На экране партийная вьется обслуга.

Вот хоть сводка погоды… Увы!

Этот август, похоже, дойдет и до града.

Небо серое, низкое, как пропаганда

на российском ТиВи.

Что за славная книжка на полочке, слева.

Это – бездна любви и веселого гнева

к тем, ловящим с листа,

к тем, кто каждую чушь принимает мгновенно

и готов за нее целовать вдохновенно

власть в любые места.

И неважно, что, может быть, век наш немерен.

Этот сивый красивый приталенный мерин,

он нормальной идеей ведом:

все пространство вранья велико и едино –

есть Корея и Сирия, есть Украина.

Был бы день, а уж пищу найдем.

В оны дни вот таким по естественной моде

полагалась бы плеть, не дуэль, а – по морде.

Ну так это – когда! «В оны дни»

«В оны!» – это когда-то, когда-то, когда-то.

Там девицы сознанья лишались от мата.

Там июнь был – за тридцать в тени.

«По телу – дрожь. И волн живая пена…»

По телу – дрожь. И волн живая пена.

Идешь, идешь, и море – по колено.

От пляжа, где все мирно и знакомо

я полпути прошел до окоема.

Но мелко плыть. Вот так мой предок-ящер

стоял перед проблемой настоящей –

куда: назад, в скучищу океана

или туда, где суша так желанна

и так страшна… И вот на том же месте

с зазором в тьму веков стоим мы вместе.

Ему (и мне, чтоб я с пути не сбился)

далекий хвощ все машет возле пирса.

Лето

Длинны полдни, а полночи кратки.

На тарелочке – птичий помет.

И пчела с фиолетовой грядки

собирает лавандовый мед.

А секунд – словно мошек: несметно!

Календарь, между тем, обнаглел:

ночью в слове «июнь» незаметно

букву «эн» переделал на «эл».

В царстве свежего летнего быта

наглость августа зря не ругай.

Август, он хоть приходит открыто,

он и Юлий, конечно, но – Гай.

Гай! Какое-то дикое слово.

И простителен ранний испуг:

что прошло, не увидеть нам снова.

Разве после морозов и вьюг…

Будь ты проклят, микроб беспокойства!

И да здравствует вечный наш дар:

это русско-цыганское свойство –

не особо заглядывать в даль.

В дуновении от поединка

меж врагами «сейчас» и «потом»

вон как храбро звенит паутинка

меж черешней и ближним кустом.

Пропадешь, паутинка, ни за што!

У красавиц судьба коротка…

Да, я помню: сентябрь… Но пока что…

Да, я знаю: я стар… Но пока…

«Пятница. Сухо и жарко. Сосна. Самшит…»

Пятница. Сухо и жарко. Сосна. Самшит.

Может, стихи нагрянут чуть погодя…

Это щебенкой время, небось, шуршит,

словно глухой от слышащих уходя.

Слышим-то мы прилично, да толку чуть.

Выжившему непонятно течение дней.

С белой коры платановой не стряхнуть

свастику, распластавшуюся на ней.

Вянет на том платане безвинный лист

от паука, всосавшего плоть орав.

Может быть, образованный индуист

сделает мне внушенье и будет прав.

Только ведь мне плевать, что за смысл сокрыт

в древнем значке, ползущем, как будто вошь.

Вся эта индуистика, Тор, санскрит –

все это – факт, и все перед смертью – ложь.

Ницше был гений. Ницше не виноват.

Вагнер был гений. Вагнер не убивал.

Как же он мерзок, их вдохновенный ад,

где и палач не тот, кто ему кивал.

Я-то все помню. Память моя свежа.

Может, и зря былое с собой тащу…

Бабочка детства «Мертвая голова»

жмется к доисторическому хвощу.

Сельский праздник

Сельский праздник. Раскаленные печки.

Это время стоит детской слезы,

и дурацкого покоя овечки,

и ехиднейшей ухмылки козы.

Подойду к непроходимому тыну

и на час, на целый год, на века

в синем мареве станицы застыну.

Дым отечества, ты – дым кизяка.

Ни принять мне этот дым, ни оставить,

и стою, распят сермягой и лжой,

для столиц, и для станиц, и для стариц

пусть не свой, но уж никак не чужой.

Ишь, как старица блестит… А пойду я

к древним водам через тленную гать.

Ведь решеньями чреваты раздумья,

если слишком долго молча стоять.

«Чудаков, синеглазый ворюга…»

Чудаков, синеглазый ворюга,

сутенер, белозубая тьма,

разглядеть, да получше, друг друга

не дала нам гордыня сама.

Постояли на светском паркете,

чтоб услышать в какой-то момент

друг от друга в мгновения эти

ты – угрозу, а я – комплимент.

И понадобилось мне полвека,

чтоб