Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Спасибо, вы очень милый. Но если честно, я сама не уверена, что вернусь. Не из-за волков, а из-за чувства собственного идиотизма.

Вылезаю из такси. Ночной воздух пахнет хвоей и сырой землёй, влажный, тяжёлый, оседает на коже мелкими каплями. Луна висит над головой — огромная, жёлтая, идеально круглая, как таблетка. Полнолуние. Точно по инструкции. Достаю телефон, включаю фонарик и иду по тропинке вглубь леса.

Тропинка петляет между стволами, корни вылезают из земли, цепляются за кроссовки. Спотыкаюсь три раза, выругиваюсь четыре и один раз чуть не падаю в какую-то яму. На третьем спотыкании шиплю: «Чтоб тебя леший драл». И тут же оглядываюсь — мало ли, леший обидится. Никого. Но на всякий случай мысленно извиняюсь. Фонарик выхватывает из темноты мох, грибы, чьи-то кости — надеюсь, звериные. Воздух становится плотнее, будто перед грозой, хотя небо чистое. Волосы на руках встают дыбом, затылок колет — то самое чувство, когда на тебя смотрят. Оборачиваюсь. Никого. Только сосны, луна и моя тень, длинная, искажённая, падающая на жухлую траву. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прислоняюсь спиной к шершавому стволу сосны, закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Сосна пахнет смолой и нагретой за день корой — хотя солнце село давно, тепло ещё держится. Открываю глаза и иду дальше.

Поляна открывается внезапно. Круглая, диаметром метров пятьдесят, окружённая кривыми соснами и берёзами с сухими нижними ветками, похожими на скрюченные пальцы. В центре — старый пень, широкий, как обеденный стол, весь в трещинах, похожих на руны. Или мне просто кажется после Лениной книги? Трава на поляне жухлая, примятая, будто здесь кто-то танцевал. Или лежал. Или умирал. Ёжусь, хотя температура не упала — просто по спине пробегают мурашки, волна за волной.

— Ну, Алиса, — говорю себе шёпотом, потому что громко говорить в этом лесу кажется кощунством. — Ты спорила. Ты обещала. Ты всегда доводишь дело до конца. Даже до такого идиотского.

Скидываю рюкзак на землю. Трава под ногами сухая, хрустит. Достаю зеркало. Лена сняла оправу отвёрткой, как и обещала. Теперь это просто мутный овал стекла с зазубренными краями, холодный, царапающий пальцы. Внутри стекла — моё отражение, бледное, с огромными глазами, похожее на привидение. Три свечи — красные, восковые, пахнут мёдом и чем-то ещё, чем пахнут только церковные лавки — ладаном, что ли. Полотняная салфетка — вырезана из Лениной старой простыни, с неровными краями, мягкая, чуть серая от стирки. Бутылка вина — для храбрости. Каберне, дешёвое, купленное в супермаркете у дома.

Откручиваю пробку, делаю большой глоток. Кислое, тёплое, почти противное, с привкусом пластмассы от пробки. Но внутри теплеет, по рёбрам разливается приятное расслабление. Ставлю бутылку на землю, рядом с рюкзаком, накрываю салфеткой, чтобы не испачкалась.

Ставлю зеркало на пенёк, прислонив к коре. Кора шершавая, пахнет смолой, липнет к пальцам. Достаю свечи, расставляю треугольником перед зеркалом. Спички. С первой попытки не зажигаются — ветер дует с севера, холодный, назойливый, как чей-то шёпот. Со второй — тоже. С третьей обкладываю свечи с трёх сторон камнями, которые нахожу тут же, у пня. Камни тёплые, будто их кто-то нагрел. Странно. В ночном лесу камни не бывают тёплыми. Трогаю один — гладкий, округлый, лежит в ладони как живой. Отпускаю.

Свечи зажигаются. Пламя жёлтое, почти бездымное, не колышется, хотя ветер треплет мои волосы, залетает за шиворот, холодит спину. Смотрю в зеркало. В нём отражается луна и моё лицо — бледное, с расширенными зрачками, губы приоткрыты. Выдох. Ещё глоток вина. Встаю на колени перед пнём, как перед алтарём. Коленям холодно, песок с глиной впивается в джинсы.

Трижды повторить. Громко. Чётко. Голос не должен дрожать.

— Суженый-ряженый, покажись. — Раз.

Тишина. Свечи горят. Луна светит. Ничего. Только сова ухнула где-то далеко, и ветер прошелестел в кронах.

— Суженый-ряженый, покажись. — Два.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от ветра — от чего-то другого. От присутствия. Будто кто-то встал за моей спиной и дышит в макушку. Не оборачиваюсь. Смотрю в зеркало. В нём — только я и луна. И тень за моей спиной. Моя собственная тень. Наверное.

— Суженый-ряженый, покажись. — Три.

И в этот момент свечи гаснут. Все три одновременно. Без ветра. Без звука. Просто — раз — и темно. Темнота становится плотной, осязаемой, как одеяло, которое накинули на голову. Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Воздух становится холодным, как из морозилки, температура падает разом на несколько градусов. Чувствую, как под кожей пробегает электрический разряд — от копчика до макушки.

Потом моргаю. В зеркале, на тёмной поверхности, начинает проступать что-то. Сначала пятно, потом силуэт. Мужской. Высокий. Он идёт ко мне — не из леса, а из зеркала, будто выходит из него, из стекла, из того света, что отражался в мутной глубине. Пятюсь, спотыкаюсь о корень и падаю на землю. Ладони врезаются в песок с глиной, холодный, влажный, набивается под ногти. Телефон выпадает из кармана джинсов, фонарик гаснет, и я остаюсь в темноте, освещаемая только луной.

Из зеркала выходит мужчина.

Он высокий — под метр девяносто. Плечи широкие, разворот как у пловца или бойца, рельефные мышцы угадываются под тканью. Волосы тёмно-русые, длинные, до плеч, в свете луны отливают медью, падают на лицо. Он откидывает их со лба движением головы — таким привычным, будто делал это тысячу раз. Лицо — острые скулы, прямой нос, шрам на левой брови, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Одет в чёрные брюки и белую льняную рубашку, расстёгнутую на груди. Там, под рубашкой, смуглая кожа, без единой царапины, ключицы выступают, грудь широкая. Босиком. Пальцы ног длинные, ступни грязные, будто он долго шёл по земле. Пахнет от него уже знакомо дымом и мятой — густо, терпко, так пахнет костёр, который только что затушили, смешиваясь с мятным листом, размятым в пальцах. А глаза. Глаза у него алые. Светятся в темноте, как угли, как два горящих угля, брошенных в ночь. И в этих глазах нет злобы. Только усталость. И любопытство. И надежда.

— Ты меня призвала, — говорит он низким, хрипловатым голосом. Голос идёт откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе, отдаётся в моих костях. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Не кричу. Потому что от страха перехватило горло. Вместо крика делаю то, чему научилась на курсах самообороны: хватаю перцовый баллончик, который лежал