Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

Жертвы войны исчислялись миллионами. Половина из мобилизованных погибла, получила тяжелые ранения или пропала без вести. По самым скромным подсчетам, военных и мирных жителей полегло не меньше 15 млн. Но эту цифру можно смело умножить на четыре, если учесть последствия испанки – эпидемии, которая сплелась с войной в смертельном танце, как часто случается и в сегодняшних конфликтах.

В итоге это и впрямь была чудовищная «бессмысленная бойня», как писал Папа Бенедикт XV в своем проникновенном послании главам воюющих государств[19]. Он назвал войну самоубийством континента.

Мой дедушка уцелел. Его перевели в 9-й берсальерский полк в Асти, и он покинул поля сражений. В декабре 1918-го его отправили в бессрочный отпуск, а затем демобилизовали со свидетельством о «хорошем поведении» и 200 лирами выходного пособия. Примерно 300 евро по современным меркам – награда за то, что остался жив. Прошло три года, прежде чем он смог воссоединиться с семьей. «Долго жила душа моя с ненавидящими мир» (Пс. 119:6). Как многие деды Италии и Европы, он вернулся к жизни дважды: сначала как уцелевший солдат, а потом как свидетель для детей и внуков.

Что еще оставляет после себя война? Несправедливость, которая громоздится на несправедливости. В памяти всплывают слова дона Лоренцо Милани, священника, учителя, великого просветителя-бунтаря, написанные вместе с его учениками в 1965 г.: «Мы взяли учебники и перелистали сто лет итальянской истории в поисках “справедливой войны”. Не наша вина, что не нашли. <…> Когда мы учились в школе, наши учителя, прости их Господь, подло обманывали нас. Некоторые бедняги искренне верили в то, что говорили: лгали нам, потому что сами были обмануты. Другие знали, что лгут, но боялись. Большинство же просто были легкомысленны. Если их слушать, все войны велись “за Родину”. Учителя забывали указать нам на очевидное: войска идут в бой по приказу правящего класса. <…> Я обязан предупредить моих мальчиков, что их несчастные отцы страдали и заставляли страдать других на войне, защищая интересы ограниченного круга лиц (к которому даже не принадлежали!), а не собственной Родины. <…> Меня обвиняют в неуважении к павшим. Неправда. Я чту память этих несчастных жертв. Именно поэтому считал бы оскорблением восхвалять тех, кто послал их на смерть, а сам остался в безопасности. <…> К тому же почтение к мертвым не должно заставить меня забыть о моих живых детях. Я не хочу, чтобы их постигла та же трагическая участь. Если однажды они смогут пожертвовать жизнью, я буду гордиться, но пусть это будет во имя Бога и угнетенных, а не ради господина Савойи или Круппа».

Что в итоге оставляет война? Как правило – семена нового конфликта, нового насилия, новых заблуждений и ужасов. Многие историки отмечают, что нацистский режим и ультранационализм в разных частях Европы во многом являются порождением предыдущей войны. И сегодня гонка вооружений, борьба за сферы влияния, агрессивная и силовая политика никогда не приводят к стабильности. Никогда. Разумных войн не существует: война не приносит ничего, кроме страданий, оружие – ничего, кроме смерти. Война глупа. Народ почти всегда это понимает, ведь он не глуп. Альберт Эйнштейн писал: «Мое мнение о человеческой расе достаточно высоко, чтобы поверить, что этот мерзкий призрак давно бы исчез, если бы здравый смысл народов не подавлялся систематически оголтелой пропагандой»[20].

У моего деда Джованни Анджело Бергольо, родившегося в 1884 г. в деревушке Брикко-Марморито в Портакомаро, сына Франческо Джузеппе и Марии Бруньяно, войны – и та, через которую он прошел, и та, что уже надвигалась, – оставили стойкий антимонархический настрой на всю жизнь.

«Это несправедливо! – говорил он. – Несправедливо, что народ должен кормить эту шайку бездельников-дармоедов, да еще и расплачиваться собственной шкурой за их привилегии и грехи! Пусть идут работать!» Помню его ликование, когда в июне 1946 г. пришла весть о поражении монархистов на референдуме, в результате которого в Италии установилась республика, – тогда впервые голосовали и женщины. Только на принцессу Мафальду, которую ветераны и эмигранты саркастически называли Мальфэ[21], антисавойский пыл деда не распространялся: она довольно натерпелась, заплатила за всех, говорил он.

После отъезда дедушки на другой край света его мать, моя прабабушка Мария, дважды проделывала долгий путь из Италии, чтобы навестить его и братьев. Она была очень добрым человеком. Там, в Аргентине, она и умерла во второй свой визит, в начале 1930-х гг. Прабабушка родилась в 1862 г. в Сан-Мартино-Альфьери, в нескольких километрах от Асти, а скончалась в аргентинской провинции Санта-Фе, где сыновья асфальтировали участок национальной автомагистрали Ruta. Там ее и похоронили.

Долгие годы я чувствовал, что мне чего-то не хватает, ведь почитание усопших в нашей семье всегда было священным долгом. Через пять лет после похорон полагалось эксгумировать останки и перекладывать в гроб поменьше, и я помню, с какой любовью и благоговением мама исполняла этот скорбный долг, даже протирала кости спиртом. Словом, мне недоставало прабабушки. Наконец лет 20 назад мне удалось разыскать ее могилу и перенести останки в семейный склеп к детям и другим родственникам. Теперь она покоится с семьей своего сына Эудженио на английском кладбище Хосе-Паса. А ее сын Джованни, мой дед, похоронен на кладбище Хардин-де-Пас. Он умер 30 октября 1964 г. в возрасте 80 лет в итальянском госпитале от рака. Я тогда преподавал в анта-Фе.

Если о Первой мировой войне я слышал от деда, то о Второй узнал в Буэнос-Айресе из рассказов множества эмигрантов, которые приехали туда, спасаясь от новой бойни. Их было так много… Миллионы. Итальянцы, немцы, поляки… Многие поляки устроились на ту самую фабрику, где потом работал мой отец. Слушая этих мужчин и женщин, мы, подростки, начали понимать, что произошло. Мы узнали о бомбежках, преследованиях, депортациях и концлагерях. Мы осознали, чем была та новая страшная война. Вот почему я считаю крайне важным, чтобы молодежь понимала, каковы последствия двух мировых войн прошлого века: эта память – болезненное, но бесценное сокровище для формирования сознания.

Это сокровище даже способствовало развитию итальянского и европейского искусства. Родители водили нас на все фильмы великих мастеров неореализма: Росселлини, Де Сика, Висконти. Тогда показывали сразу три картины: главную и две второстепенных. Мы брали из дома бутерброды и проводили в кинотеатре целый день. Я убежден, что неореализм и итальянское послевоенное кино – это великая школа гуманизма. Фильм «Дети смотрят на нас» (I bambini ci guardano), которым Де Сика предвосхитил ту эпоху, стоило бы показывать всем, кто собирается вступить в брак. Я часто упоминаю о нем, когда венчаю молодоженов. А некоторые сцены из фильма «Рим – открытый город» Роберто Росселлини врезались