Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

и, взяв одно, черт получает в нагрузку и остальное? Или продажа души (индивидуальности) в наш век стала массовым бизнесом?

Но в мире Друскина гораздо опаснее продажи души оказывается сотворение человека:

Отчего я так дивно устроен,Что и зла, и добра удостоен,Что велик бесконечно и мал?Кто меня так искусно придумал –Подержал и с руки своей сдунул,А потом наступил и сломал?Но бежит животворный источникИ срастается мой позвоночник, –И хоть был я полжизни во мгле,И хоть мне еще трудно на свете,Мне завидуют море и ветер,И скала, и сосна на скале.

Первая строфа следует державинскому «Богу». Поворот в последних двух ее строках – это скорее Книга Иова. Если некто сдунул его с руки, значит сдутый был легок и мягок, как перышко. Сломан позвоночник как символ самостояния, достоинства. И герой не протестует, как Иов, просто интересуется, кто же это все сотворил и зачем?

Вторая строфа перескакивает через возможные стенания (да, и здесь поэт тоже не жалуется) и говорит о «животворном источнике», который поднимает героя над миром. Любовь? Творчество? И это, как и первый вопрос, остается без ответа.

И тут же поэт высмеивает это самостояние в пятистопных ямбах, будто взятых у Шекспира или из «Вольных мыслей» Блока:

И каждый знал, что у соседа рак,И вон у тех, да и у всей палаты,У всей палаты, но не у него.Меня и ужасало, и смешилоИх бедное, бесстрашное неверье,Святая их наивность… Я об этомЧасами думал на больничной койке,Сочувствуя и недоумевая.Ведь я-то знал, что у соседа рак,И вон у тех, да и у всей палаты,У всей палаты, но не у меня.

Схожая мысль, схожее переживание вдохновили поэта на «Епископ был убит из арбалета…» – монолог прихожанина, скорбящего по убитому (из арбалета) пастырю:

…Но дело в том,Что мы его любили, так любили!Вчера я плакал на его могиле,Была долина скорбная тиха,И шмель гудел, как будто плакал тоже,И я в сердцах твердил: «Великий Боже!Он снял с меня проклятый груз греха,Благословил распутного и злого,Вернул мне мир прикосновеньем слова,Он дал мне радость на остаток лет».Я шел и повторял: «Великий Боже!»Открыл чулан и бросился на ложе………………………….И на стене качнулся арбалет.

Вообще парадоксальный финал, как в этих двух и многих других стихотворениях, – один из любимых приемов Льва Друскина. Это контраст между вовлеченностью в ситуацию (мысли о соседях по палате, скорбь по убиенному епископу) и отрешенностью от нее, объективным взглядом (ирония над философствующим пациентом, орудие убийства в чулане скорбящего). Возможно, это память о знаменитом маршаковском переводе «Верескового меда», а возможно, просто созвучие.

Парадоксальное мерцание отрешенности и вовлеченности, их неизменное движение, слияние с миром и способность увидеть его и себя изда-лека, сдержанность, самоирония, влюбленность в жизнь, готовность принять любую ее боль на себя и очень трезвое ожидание смерти – вот основы мира Льва Друскина, без которых трудно понять «Песню».

Начнем с вроде бы простого: что же за песню поет тот, кто «черен и курчав»? Наверное, она так и должна называться – «Рио-Негро» или «По Рио-Негро». Комментарий Лидии Викторовны Друскиной, вдовы поэта: «Популярная негритянская песня. Черен и курчав – Поль Робсон». Но не удалось найти такой негритянской песни ни в репертуаре Поля Робсона, ни где-нибудь еще. Единственный обнаруженный ответ совсем не негритянский: танго «На Рио-Негро» звучит в немецком фильме-оперетте «Голубая маска» 1943 года и в его ремейке 1953 года, где исполняется Марикой Рёкк. Песня была действительно популярна в рейхе и на подконтрольных ему территориях (какие уж тут черные и курчавые), а затем и широко, в Западной Европе и Америке, выходила на пластинках. Вот подстрочный перевод: «На Рио-Негро / Стоит маленький домик мечты. / Весной из его окошка / Выглядывает прекрасная девушка. / Тихо течет река / И несет, как и тысячу лет назад, / Песни любви, / Потому я снова и снова возвращаюсь / На Рио-Негро в мае» и т. д.

Фильм 1943 года мог попасть в СССР в качестве трофейного, и поэт мог его видеть. Но при чем же здесь Поль Робсон? Может быть, гидроним «Рио-Негро» позвал за собой мысль о чем-то негритянском, а танго ни при чем? Возможно, имеется в виду часто исполнявшаяся Полем Робсоном песня «Ol’ Man River» – «Старушка-речка», в которой Миссисипи несет свои равнодушные волны мимо страданий трудящихся черных. Крик боли и одиночества на большой реке мог слиться в поэтическом сознании со слащавой, несбыточной мелодией. И в той и в другой песне смерть бродит рядом, за рекой. Как тут не вспомнить слова Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро: «Заграница – это миф о загробном мире».

Стихотворение названо «Песня». Эта «песня» уникальна тем, что тема ее – тоже песня, что некая песня звучит в ней и лирический герой отвечает на нее. И вместе с его словами «внутренняя» песня превращается во внешнюю, большую. То есть это песня о песне. Поэты поколения Льва Друскина – Павел Коган, Галич, Левитанский, Глазков, Самойлов, Окуджава – родились под песни Гражданской войны и мужали под песни Великой Отечественной. И все писали песни, и нередко тоже о песнях: «Песенка короткая, как жизнь сама…»

В наследство им досталась среди прочего пес-ня, требующая обязательного, быстрого и, что самое трудное, искреннего отклика: «Вот и всё! / Но песня / Не согласна ждать. / Возникает песня / В болтовне ребят. / Подымает песню / На голос отряд. / И выходит песня / С топотом шагов / В мир, открытый настежь / Бешенству ветров».

Первыми откликнулись Павел Коган и Борис Смоленский в «Бригантине», где в лице вьющегося по ветру «Веселого Роджера» явлена смерть – название и сюжет стихотворения Багрицкого. «Смерть! Старый капитан!» (Ш. Бодлер. «Плаванье». Перевод Марины Цветаевой. 1940) уходит в море, «не дождавшись нас». Мы прощаемся «с серебристой, самою заветною мечтой» – мечтой ухода от мира, мечтой о смерти не позорной, но героической.

«В юности друзья говорили, что я похож на Багрицкого! – поза, копна волос, романтическая внешность» (Лев Друскин. «Спасенная книга»). Багрицкий был в 1930-е годы, признается Друс-кин, «к сожалению, моим любимым поэтом». Ответы Друскина – певца жизни, а не гибели – и на «Смерть пионерки», и на «Бригантину» были выношены в войну и написаны после нее.

«– Кем ты хочешь быть на бригантине?..» (посвящение Борису Смоленскому) – грустное и ироническое дополнение к «Бригантине». Юноша, как и в песне, стремится подняться на борт. Его спрашивают, кем он хочет быть. Выясняется, что и капитанское, и боцманское место уже занято. Юноша соглашается и на матроса, и на юнгу, но они уже на корабле, штат укомплектован. Остается «горько слушать утешенья»:

– Потерпи немного, станешь юнгой,А потом, конечно, и матросом,А потом и боцманом, пожалуй,Ну а там – глядишь – и капитаном.

Пионерка Багрицкого успевает вскочить на палубу в 1932 году, студенты ИФЛИ в 1937-м, кажется, опоздали, ну, самую малость. У юноши