Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

эта никчемность, чувствительность, мелкость, возвышенность, высокомерие соединились в Попугае.

Очарование птицы, «располагающей жить» на фоне огромной стихии смерти, составляет главный ужас «Попугая в море». Другие птицы умолкают у Шварц по-иному:

Раскидан мозг по маленьким головкам.Осколки глаз я вставила им в очи,И мы поем,А петь нас Бог учил, и мы рычим, и мы клокочем,Платок накинут – замолчим.

Платок вызывает мысль о примиряющих строках Пастернака: «Ты держишь меня, как изделье, / И прячешь, как перстень, в футляр». На Попугая не накинут платок. Никто и никогда. Его смерть другая, с нечеловеческим лицом океана. И примириться с ней – нельзя.

Можно ли бунтовским или хотя исповедальным назвать предсмертное поведение Попугая? Речи и песни о мулатке, о водке, о Бразилии, о любви, о том, что «Год дэм!.. В какой-то мере и строго говоря…», – все это о жизни, сухопутной, пиратской, интеллигентной, сентиментальной, брутальной, какой угодно, но вполне настоящей. Само существование Попугая и звучание его речей на зыбкой грани уничтожения. Да, еще раз, – это бунт.

Попугай, в отличие от Мармеладова, не умеет петь про жизнь вечную, не понимает, как и не знает толкующий сам с собою бедный Евгений, есть ли у него аудитория. И песня и речи Попугая, игнорируя смерть и слушателей – не меньше, чем «Ужо тебе!..», – становятся бунтом. Бунт творчества, нет, не творчества даже, а признания за собой каких-то живых прав перед лицом исчезновения, косматого океана, предсмертного одиночества и посмертного забвения. Этот бунт зазвучит позже в песне птицы на дне морском, еще одной родственницы, а может, и реинкарнации Попугая:

А петь глубинам, глыбамВ морской ночной содомГлухим придонным рыбамО звездах над прудом,О древней коже дубаИ об огне свечном,И о пещных огнях,Негаснущих лампадках,О пыли мотыльков,Об их тревоге краткой,О выжженных костях.

А вот и еще один родственник. Последний, мучительный отзвук человечности перед наступающей тьмой напоминает об «Обезьяне» Ходасевича. Уже человек сам не в силах быть человечным, это право передано зверю в человеческом услужении, копирующему человеческие жесты, как наш Попугай – слова:

Я руки жал красавицам, поэтам,Вождям народа – ни одна рукаТакого благородства очертанийНе заключала! Ни одна рукаМоей руки так братски не коснулась!И, видит Бог, никто в мои глазаНе заглянул так мудро и глубоко,Воистину – до дна души моей.

Ни один из эпитетов Ходасевича не звучит в стихотворении Шварц. Но ведь и питье воды, и рукопожатие обезьяны неотделимы от последней строки о войне, как в «Попугае в море» последние слова на языке людей – от надвигающейся ночи, не говоря уже о том, чтó мы привыкли с детства видеть вместе: «Обезьяну, попугая – / Вот компания какая». Подобные стихи можно старомодно назвать стихами о последней встрече.

Отчасти к такому жанру принадлежит и это:

Человеку непокорноМоре синее одно:И свободно, и просторно,И приветливо оно;И лица не изменилоС дня, в который АполлонПоднял вечное светилоВ первый раз на небосклон.Оно шумит перед скалой Левкада,На ней певец, мятежной думы полн,Стоит… в очах блеснула вдруг отрада:Сия скала… тень Сафо!.. голос волн…Где погребла любовница ФаонаОтверженной любви несчастный жар,Там погребет питомец АполлонаСвои мечты, свой бесполезный дар!

То есть умирать, так с музыкой – музыкой прибоя. И с мятежной думой. Слово «бесполезный» – ключ к судьбе Попугая. У Баратынского бесполезна поэзия. У Шварц бесполезна жизнь. Попугай, при всей своей никчемности, горделив, точно так же как «последний поэт» Баратынского. Только оказался он в море не по своей воле, и оно уж точно не приветливо. Да и не свободно, ибо что знает безликий хищный океан о свободе? И нет тут ни Сафо, ни Фаона, ни вечного светила. Нет уже ни света, ни теней. Попугай сам – последний источник их игры и двусмысленности людской речи, со своей омбрелькой перьев, «бананово-лимонным Сингапуром», доверчивостью детской и важной деловитостью. Грань между пестрой жизнью и гибелью ничтожна, между человечностью и хаосом – почти незаметна. «И он глядит так горделиво / На эту зыбкую равнину» – холод, почти тошнота крадутся к сердцу, потому что «зыбкая равнина» головокружительно-огромна и равнодушно-прожорлива, мы это видим, как и удушающую золотую клетку Измайловского собора. А Попугай не видит, и в этом его слабость и его подвиг, почти святость. Потом Попугай засыпает, а волна лизнет в сгущающемся мраке – и всё. Встает из океана ночь. Не та живая ночь, которую так любила Шварц, где «Лоция ночи» и «Повесть о Лисе». Ночь гибели Трои. «Там – лишь черная вода, / Там – забвенье навсегда». А мы, такие доверчивые, все еще отказываемся верить, «косим сонным оком» – где вы? Где вы, Попугай, живете ныне?

Конечно, позабыв о милых и друзьях,Вы поселилися в какой-нибудь пустыне,Иль царство обрели на дальних островах.