Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

есть любимые версии, они не заканчивают спор. Например, у Олега Григорьева чемпион – явно тот ученик, который получил кол за «чучело Земли». Были мнения красивее, более философские, более точные, но самым поэтическим остается именно первое. И ему учитель влепляет кол, потому что такие люди всегда будут всё делать, да и думать обо всем на кол. У Стратановского явно самое ему дорогое говорит Просто верующий:Но брезжит свет во тьме,и в этом смысл вещейИ нищему в корчмедадут тарелку щейИ на пути слепойнайдет поводыряБог рядом. Он с тобой.Ты сотворен не зря

После него снова вступает 1-й мистик. И то, что словами Просто верующего стихотворение не заканчивается, говорит о том, что поэт не хочет выдавать свою интонацию за истину. Та же история у Олега Григорьева: он не хочет ставить своих любимчиков, носителей его, Олега Григорьева, интонации, в первый ряд на классной фотографии.

Хотелось бы вспомнить еще один диспут, известный, наверное, каждому:

А вы знаете, что СО?А вы знаете, что БА?А вы знаете, что КИ?Что собаки-пустолайкиНаучилися летать?Научились точно птицы, –Не как звери,Не как рыбы, –Точно ястребы летать!– Ну! Ну! Ну! Ну!Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!Ну, как звери,Ну, как рыбы,Ну еще туда-сюда,А как ястребы,Как птицы, –Это просто ерунда!

У Стратановского участники диспута только взрослые, у Олега Григорьева – один взрослый и пятеро детей, у Хармса – только дети. Причем у Стратановского, кроме председательствующего, все равны, все спорят об одном, у Олега Григорьева есть подающий-эксперт (учитель) и принимающие подачу (ученики), у Хармса тоже один подающий (Врун) и компания принимающих экспертов. Врун с каждой новой ложью как бы усиливает, усложняет удар (так же как ученики у Олега Григорьева), эксперты же каждый раз, вроде бы не веря ему, идут на поводу у него: «Ну, как звери, / Ну, как рыбы, / Ну еще туда-сюда». В полемическом запале они готовы поверить в якобы меньший абсурд: собаки вполне могут летать, как звери, как рыбы, но уж как птицы, как ястребы – ни за что, это абсурд. Врун, по Бахтину, оставляет себе лазейки, пути отхода к тому, что может показаться более правдивым, но именно эти лазейки и принимаются экспертами за чистую воду. У Хармса сам смысл и звучание реплик определены – помимо желания не провраться у Вруна и желания показать себя компетентными у экспертов (что и порождает абсурд) – самими ритмом и рифмой, и, как в считалке, загадке или скороговорке, эти реплики разыгрываются, а не произносятся. Такая же история в «Глобусе», где экспертом становится рифма, а не учитель, именно она ставит оценки за разные градации абсурда.

Жанры фольклора возникли здесь не случай-но. И «Врун» и «Глобус» восходят, кроме Гомера и Гесиода, к народным комическим стихам. Таким как эти (точно известные и Хармсу и Олегу Григорьеву):

Три смелых звероловаОхотились в лесах.Над ними полный месяцСиял на небесах.Смотрите, это – месяц! –Зевнув, сказал один.Другой сказал: – Тарелка!А третий крикнул: – Блин![11]

К этой английской песенке, возможно, восходят шутовские диспуты и «Вруна» и «Глобуса» То месяц, то олень, то белка тремя смелыми и по-своему мудрыми охотниками принимаются и за то, и за другое, и за третье. Недаром первый зверолов сопровождает первую реплику зевком: не сон ли все остальное? И не сон ли вообще жизнь?

Где же вертится этот загадочный глобус, на котором и мистик, и колхозник, и тыква, и пионерлагеря, и пузыри дождя, и весь наш класс, и корочка хлеба? Да так, болтается где-то между загадкой и творением, космосом и хохотом, сном и прозрением.

«Важна любая ерунда»

«С кем ты живешь?..» Валерия Мишина

* * *с кем ты живешь? с женой любовницей соседомс кем говоришь встречаешься и пьешьи даже получается при этомживешь и забываешь что живешьживешь с собакой и с чужою кошкойвыносишь им во двор чего-нибудь поестьживешь взаправду а не понарошкупоскольку они есть ты – тоже естьи все живущие живут друг с другомстул и башмак картина и кроватьне обязательно допустим быть ван гогомчтоб это хоть чуть-чуточку понять

«– Мамка, еще одно слово – и два часа драки. Ты посмотри на людей, – говорит Герман-печатник, легендарный персонаж прозы Валерия Мишина, – кто держит собаку, кто канарейку, кто аквариум, а у тебя – я, а мы можем предъявить претензии гораздо серьезней – я ведь не хотел родиться, родила – так радуйся».

Скандал и у Германа и в стихотворении начинался с анкеты. А потом выяснилось, что это подначка. Теперь неважно, сколько на нос выходит жилплощади или какие отношения с сожителем. С кем меняется на как? Как живешь? Как поживаешь? Думаешь о себе или нет? Действительно живешь или только прикидываешься? И тут начинаются рацеи: без тех, с кем живешь, нет вроде бы взаправдашней жизни. Раз есть своя собака или чужая кошка, которой выносишь еду, жена, любовница, сосед, значит… А что значит? Что нужно жить в коллективе? Что одиночество вредно? Что жизнь взаправду – это когда заботишься о ком-то? Нет, не заботишься даже, просто замечаешь. При этом сам процесс жизни ускользает: «живешь и забываешь что живешь». А раз ускользает, то писано по воде вилами. И тут вдруг вспоминаешь, что имеешь дело с художником: жанр, жанр, жанр (любовница, сосед, собака) – и это ничего не решает. Решает натюрморт: «стул и башмак картина и кровать». Но какая же эта натюр мертвая, если стул и башмак, картина и кровать живут в мире так же, как сосед и жена: «и все живущие живут друг с другом». Дальше тон от созерцательного явно переходит к экспрессивному: «не обязательно допу-стим быть ван гогом / чтоб это хоть чуть-чуточку понять». И в этих «допустим» и «чуть-чуточку» слышится и обида (вы что, совсем глупые?), и смущение (извините, если что не так, я ни на чем не настаиваю).

Такие смущенные и недоуменные финалы и врезки у Валерия Мишина почти везде: «о чем-то вот рассказал, / для чего – не знаю», «что имеешь отдашь / не отдашь не надо», «мне совестно, / ушел в себя / отключился», «станьте другими / мне поздно»; «помнить что мы потеряли / что навек запропастилось / и найдем теперь едва ли / рассудите ваша милость», что начиналось с «водку пили вместе», кончается «ушел и исчез навсегда / больше не виделись / пробовал дозвониться / без результата / слышал что он теперь общается с другими / вспоминая об этом / пытаюсь понять в чем дело / в чем цена вопроса / я вроде бы не скупился».

Извинительно-недоумевающая интонация финала не с небес падает. По сути, все стихотворение пронизано ею: собака и чужая кошка, которым выносишь во двор чего-нибудь поесть, жена, картина равны в своей непритязательности. Очень скромные обитатели вселенной, никто из них на рожон не лезет. Такая гармония действительно есть в картинах и письмах Ван