Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

гармошка вдалеке: «На околице Чевенгура заиграла гармоника – у какого-то прочего была музыка, ему не спалось, и он утешал свое бессонное одиночество.

Такую музыку Копенкин никогда не слышал – она почти выговаривала слова, лишь немного не договаривая их, и поэтому они оставались неосуществленной тоской.

– Лучше б музыка договаривала, что ей надо, – волновался Копенкин. – По звуку – это он меня к себе зовет, а подойдешь – он все равно не перестанет играть».

Да, кроме вальса, закрывающего жизненный сезон, есть и иная – «неосуществленная тоска», – то, что недоиграл проштрафившийся охранник, то, в чем виноваты закат и осень.

Отзвук «недоигранного такта» Асаева, всю жизнь страдавшего астмой и ушедшего в один из ее приступов, не только оставляет траурный вальс без удушливой коды, но и чуть не отменяет приговор:

Эту связь мне диктует ритмичный и мнойНеразгаданный голос. На ноте однойНепрерывно звучащий, зовущий к себе!Он гнездится навязчиво в каждой судьбе!Он тревожит в веселье и светит в беде,Просочившись во всё на земле и воде.Недоступен и близок, как умерший день,Как сегодняшней плоти вчерашняя тень.И о нем я хочу, но не смею сказать,Словно горло нашло, но боится отдать.Словно нота стучится в свой собственный круг…Это больше, чем выдох, но меньше, чем звук.

Эти голос и выдох – не только рождение голоса флейты или гобоя, они «меньше, чем звук». О выдохе заставляет вспомнить загадочное свидетельство друга Асаева: «На первом в жизни восхождении Илюха стал свидетелем несчастного случая. Просто на его глазах ‹…› сорвалась девушка. ‹…› Илюха, который первый день в горах и технически абсолютно неподготовлен, устремился на помощь. ‹…› Девушка в крови, без сознания. ‹…› Два часа до прихода спасотряда Илюха поддерживал в ней жизнь, делал искусственное дыхание. Потом помогал спускать по стене и по осыпи. К сожалению, она умерла в больнице… Видимо, в тот день родились строчки: „Это все он виноват, / Ранний ноябрьский закат. / Осень и жалость (так. – Р. К.) нервно прижались (так. – Б. Р.) / К лютой российской зиме…“‹…› то, что произошло на горе, по признанию самого автора, определило настроение этой странной, а на самом деле страшной песни».

Вот откуда «облизывал лица, дождями смывая следы, / Злой ноябрь».

Нота, вырванная кем-то из жизни, близкая и дальняя, как «умерший день» и «ранний ноябрьский закат», тревожная и гармоническая, иная, чем диктовал лейтенант с дирижерским хлыстом, так и не пришла, но всегда где-то близко, рвется в сердце, в горло, дает порой мучительную, почти всегда пустую надежду, как «фонарик» в конце пути.

Рейн Карасти. Синее и коричневое

«Глобус» Олега Григорьева

ГлобусДети, кто знает, что обозначает –Вот этот шар, посаженный на кол?Это чучело Земли. –Тебе кол. –Нет, это не чучело, –А такая земляная голова.Тебе два. –Нет, это настоящая Земля, –Но картонная только.Тебе тройка. –Я знаю, синее – это вода, –А коричневое – это земная корка.Четверка. –Это модель Земли, –Только уменьшенная в сто раз.Если посмотреть в микроскоп,Можно увидеть себя и весь наш класс.Это круглая карта,Внутри пустая,Ее можно пальцем вращать.Пять! –(Из сборника «Витамин роста», 1980)

Звуковую оболочку слова «глобус» Олег Григорьев изымает из стихотворения, вынося в заглавие. Учитель и ученики (предполагаемые действующие лица) как будто не знают слова «глобус», или оно такое понятное и общеупотребительное, что на уроке им можно пренебречь, или оно таит в себе нечто священное, назвать его – грех (вариант – это древняя игра с табу вроде «„да“ и „нет“ не говорите»). Что было бы, если бы ученик ответил: «Это глобус»? Учитель сказал бы: «Как-как? Повтори. Что это ты выдумал?» Или он сказал бы: «Да мы все знаем, что это глобус. Ты объясни, что это такое». Или приставил бы палец к губам и сделал страшные глаза.

Но учитель не делает ничего из этого, а начинает раздавать оценки. Первую оценку он должен поставить себе. Ведь «шар, посаженный на кол» – такая же внешняя оценка предмета, как и в других версиях. Впрочем, нет, он загадывает загадку, то есть произносит поэтическое иносказание слова «глобус». Иносказание это своей стереометрией напоминает платоновские неподвижные идеи. Это идеальный глобус. И слово «глобус» ни в загадке, ни в отгадке участвовать не должно, потому что слово – меняющаяся часть меняющегося языка, оно, с точки зрения Платона, не существует. Учитель лишь объясняет фигуру – шар, посаженный на кол (то есть на ось). Кроме пифагорейских и платоновских ассоциаций есть еще и историческая, из времен правления Иоанна IV. Это очень похоже на Олега Григорьева: ось Земли – кол (оценка) – кол, на который сажают.

Первый, самый архаический ответ – «чучело Земли», по сути, не хуже всех остальных. Ученик получает кол, во-первых, потому, что сказал первым и пришелся под рифму «кол – кол». Во-вторых, потому, что он не разгадывает загадку и, вместо того чтобы назвать сакральное слово «глобус», дает лишь новое поэтическое определение. Определение, ушедшее в фольклор вместе с электри-ком Петровым. И там и там нет возможности ответить на вопрос. «Глобус» табуирован так же, как «смерть». Электрик безмолвно отвечает покачиванием ботов, первый ученик развивает загадку учителя, не отгадывая ее. Кол – проткнуть – выпотрошить – чучело. Именно увидев в его ответе пародию на вопрос (и это третья причина), учитель ставит кол, всегда в школьном сознании ассоциирующийся со злобой, агрессией. Нормальная оценка, когда ничего не сделано или все сделано неправильно, – двойка. Кол вываливается из четырехуровневой иерархии советских оценок, основанных на гимназических («отлично», «хорошо», «удовлетворительно», «неудовлетворительно»). Кол – это ко-гда учитель разозлился. Кол – это еще и смешно. Поскольку даже при плохой успеваемости – ред-ко. Трудно представить себе живописный сюжет «Опять кол». У Драгунского обыгрывается именно кол, а не двойка: «Кол, а Кол! фкалю ф тибя укол!» – граффити ученика-Фантомаса, адресованное учителю Колу Единицычу.

Следующий ответ «Нет, это не чучело, / А такая земляная голова» – продолжает тему Земли, представляя планету уже не как животное, а как его часть. В первом ответе планета убита, выпотрошена и набита, во втором – очень может быть, что и жива. Именно противопоставление («не чучело, / А…») говорит, что голова или живая, или отрезанная, но не опустошенная. О «земляной голове» заставляют задуматься многие работы Олега Григорьева-художника, в особенности знаменитый «Автопортрет „под мухой“». «Бегу по траве и падаю я. / А трава шумит, как горит. / Лежу и слушаю, как земля / Внутри себя говорит». «Земляная голова» уводит нас в мир духов, гномов, низших божеств, лесных и болотных. Теперь о глобусе мы знаем, что он круглый, а о Земле – что она живая (или была живой).

Для троечницы (почему-то, в отличие от первых двух ответов, будто бы мальчишеских, именно девчонка представляется автором третьего ответа) – «это настоящая Земля, / Но картонная только». Это первый действительно абсурдный ответ. «Настоящая, но картонная». Настоящая – это платоновская идея, а картонная – ее земное не-сущее подобие: «Смерть и Время царят на земле, – / Ты