Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

Гога. Но, в общем-то, можно и самим додуматься.

Скромный, ущербный мир вещей и людей у Мишина остался на месте чего-то более значительного. Если оно было. Не зря основанное художником направление называется «остаточный реализм». Вот идет человек «по бережку», под «солнышком», бросает «в воду камешки» и находит копеечку, видит в этом удачу. Все не в полную силу, помаленьку. Ему встречается «дед-старичок с клюкою-палочкой», «никак надеется найти копеечку», герой радостно-благостно отдает ему находку, а дед «искоса, / взглянул, копеечку / взял как безделицу, как что-то лишнее / забросил в море». Притча. Гармония мира не восстановлена или оказалась чувствительному герою не по зубам. То ли он слишком маленький, то ли мир.

Скромно, хоть и с усмешкой, составляет герой автопортрет:

искалеченный по колено, печень,крестиком, полумесяцем меченный,прикинуть начерно – огуречик,человечек, тараканчик с пальчик,человечек, тараканчик с пальчик,безымянный, совсем не мальчик,дядечка, старичок, шустрячок,негативный, с ноготок, мизинчик,малахольный, малосольный

Как тут не вспомнить из Микеланджело (это стихотворение Мишина о Микеланджело?):

Теперь опишу мою внешность с натуры:Ужасен мой лик, бороденка – как щетка.Зубарики пляшут, как клавиатура.К тому же я глохну. А в глотке щекотно!Паук заселил мое левое ухо,а в правом сверчок верещит, как трещотка[12].

Умаление и ущербность таят в себе трагичность так же, как противоположное – преизбыток бытия. Но любая трагичность – пафос, на который Мишин бы никогда не решился, его лирический герой постеснялся бы. Да, иногда он произносит истины, даже поучает, но лишь парадоксальным путем, никогда не поймешь, в шутку или серьезно. Можно задуматься, можно посмеяться, а можно и просто порадоваться. Потому что сам проповедник в первую очередь смешон. Он почти шут. Шут-художник:

глядишь в канонепаникадилоа ты дальтоникживешь плаксивопо типу врубельили ван гогв полном отрубепопросту лохцвет отфильтровани без осадкаизвольте клоундаже в припадке.

Шут живет вне иерархии, но не вне общества – порой в его центре. Шут говорит свободно то, на что другие не решаются. Но говорит так, что не сразу поймешь. Главные шутовские увлечения известны – похабщина, выпивка и музыка. Женщины (или болезни), водка и джаз. Секс, драгс, рок-н-ролл. В их раму помещены многие размышления и нравоучения, читанные шутом:

старички лабают джазрушат нотный станхочешь верещи: атас,подливай в стакан.старичкам забота есть –наземь не упасть,помогает сучья смесь,битчес брю – напастьджаз по ноткам разложить –никакого толка,поприноровились жить,дуют возле стенки.киньте в шляпу пятачок,лучше пятихатку,не попался на крючок –так вали, пархатый.в переулочек бреду,подрезаю угол,симпатично – ду ю духав – и слава богу.

Тут и Апраксин переулок, и Майлс Девис, и уже известная нам монетка, брошенная старичком в море, да старички-то другие, вовсе не такие благостные – они «поприноровились жить»: «если разеваешь пасть, / то кусайся первым».

Здесь шутит не культурный герой (Бахтин – Рабле и т. д.), а реальная историческая личность – Роберт Армин, сладкогласый комик «Глобуса». После его прихода в труппу роли шутов Шекспир начал оснащать песнями. Шут у Шекспира – не всегда шут, как Фесте в «Двенадцатой ночи» и безымянный шут в «Короле Лире». Пьяный привратник в «Макбете» – тоже шут. И Гамлет, симулирующий безумие, – в неменьшей мере.

порадуйсякогда поет дуракпорадуйсяи умный запоетпусть умныйпоглупеет во сто кратдуракстанет умнее чем сократ

Чем не силлогизмы беседы шута с Оливией? Но и силлогизмы у Фесте не отделены от песен. Песни же в своем репертуаре он делит на «любовные и назидательные». К ним следует прибавить застольные. Вот шут в винном погребе Оливии:

даден каждому стакан,на столе – закуска,чтоб не сразу вдрабадан,выпивка – искусство.как искусство говорить,пить – почти как петь,то есть душу отворитьсметь – известно, смерть.

Вот шут объясняется с важными персонами, строя свой образ человека:

«если бы показалось,что я щедр и умен,рассказал бы об этомво весь голос».такова данность,и есть ли резондержать под запретомэту новость?но пока ни малейшегонет позыва,нет намекана результат.отчего ж, милейшие,я залез в корзинураньше срока,допустил фальстарт?а все потому,мои ненаглядные,меня напрягаетсам факт –ведь явно не по уму,что с вами рядомходит кругамижмот и дурак.

Жонглируя словами и светилами, шут пытается по-другому обосновать свою пресловутую глупость:

небо вообще-то круглое особенно без облаковно видится полукруглыми месяц как луна круглый без дураковно чаще всего полумесяцотчего же становишься круглым дуракомбудто всегда был таков что особенно бесит

Стоп. Это уже не совсем шут. Главное переживание лирического героя Мишина – смущение и недоумение («что особенно бесит»!), чего шекспировские бойкие шуты никогда не допускали на людях. Только наедине с собой. И здесь годится только гамлетовская ипостась шута. Иначе говоря, этот самый лирический герой Мишина – шут недоумевающий.

Он никак не может решить даже во что одеться:

одел рубаху –не достает до паха,выйдешь без рубахи –обгадят мухи.одел штаны –не той длины,выйдешь без штанов –срамным-срамно.одел бы фрак –дураком дурак,выйдешь во фраке –облают собаки.надел шляпу –ну ее в жопу,сижу дома,пишу роман.

Это недоумение перед нелепостью, неприспособленность к тому, как все устроено в мире, в том числе и ты сам, как устроены любовь и секс, возраст и старость, биография и история, семья и общество, дом и вселенная, рисунок и стихотворение, – рождают искусство (сижу дома, пишу роман).

Вот шут запевает по просьбе сэра Тоби и сэра Эндрю «любовную»:

принес шаблии пармезан,сказала: отвали,партизан.Такой лямурвгоняет в ступор.вино, сыри свой штопор.ладно, не ссы,куплю водкии хамсы,есть еще тетки.

Но когда его просит спеть герцог Орсино, тональность меняется:

born to be blue –ятебялюблю,грустным быть рожденного,беспечного, несмышленого…born to be blue –ятебялюблю,люблю любого,синего, голубого,желторотого, зеленоглазого,белого, красного,обиженного, обделенного,бедного, несчастногоborn to be blue –ятебялюблю,и ты меня люби –на голубом глазу,непроронивслезу –to be or not to be –люби меня, люби.

Если в истории с сыром и вином шут был удал, то здесь, под Чета Бейкера, он печален. «Лямур» вгоняет в стопор, любовь к «обиженному, обделенному», частому гостю в мире Мишина, – горька. Но и та любовь и другая – красота и нежность мира. А красота мира, как и любовь, есть музыка для слуха и «все краски мира, кроме желтой» для зрения. И правда, желчь и безумие обходят стихи Мишина стороной. Горечь не превращается в желчь, любовь – в сумасшествие.

Одна из самых заводных и скорбных фантазий Мишина – «Чики-чики». Начинаясь с перепева припева известной блатной песни Валерия фон Эргардта («Я говорю вам, пацаны, – всё чики-чики, / всё чики-чики, говорю вам, пацаны») она строит ритмический рисунок:

Всё чики-чики, пацаны,всё чики-чики,Всё чики-чики-чики-чики, пацаны.

Рисунок остается неизменным на протяжении всей песни, но постепенно в него вплетаются новые буквы (чики-рики, кики-тики), слова:

всё лили брики, пацаны,всё лили брики,всё оси брики, оси брики, пацаны.

В финале в этой немудрящей мелодии звучат будто горькие интонации шута из «Короля Лира»:

всё чики-чики, пацаны,всё психи-психи,всё психи-психи-психи-психи, пацанывсё психи-психи, пацаны,всё психи-психи,всё психи-психи, без вины и без страны.

На протяжении всего стихотворения, как в «Кэк-уоке на цимбалах» Анненского, фраза, постоянно повторяемая и изменяемая, перерастает в ужас, ужас вышучивается, а потом звучит шутовской будто приговор: «без вины и без страны». Стихотворение писано в 1999 году.

Никогда не знаешь, чем песня шута кончится. Важен не результат (мысль), а длительность (мышление). Не пункт назначения, а дорога.