Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

насытит огневой водицей»; «Погляди – в гербе – репей / и малиновая жаба. / Звезд на брюки не жалей, / но и щуриться не надо / на свинцовую напасть, / где трепещет край осины, / где закадровый карась / обживает рот России»…Время сорокиКапли и граниСверенной рани.

Последним остается время – сорочий век. Он ранний, рассветный, древний. Он будто создан из птичьих слез и птичьих следов – капель и граней. Эфемерное оказывается драгоценным – тут действительно слышится голос даже не Фета, а Басё. С чем сверить «рань»? Ведь она нерукотворна, как вообще время. Вот тут-то поэт и выдает свое отношение к слову писаному, тому самому измятому листку бумаги из деревянной коробочки или другому – с трехстишием, прикрепленному к хижине друга: «Что поручено черновику – / не раздавит коленями тлен». «Судьба. Повторить не смогу, / когда запятая решает, / куда мне пойти на сегодня, / когда говорят звонари, / о чем мне язык говорит»; «Закапать запятыми подоконник, / когда сквозит зима и тело стынет / в угоду той, что памятью зовется»; «Точка на теле зимы, / капля в осенних болотах, / вскрой восклицанием горло…»; «Нас с тобой / Осталось двое / По периметру стиха» (курсив мой. – Р. К.). Чейгин строго и бережно называет, не открывая тайны, язык поэзии и язык мира, сохраненный в древних «буковках» (тоже его слово):

Но есть венчальный и сохранный стих,воспитанный руками ясной девы.Он свет и хлеб, словарь, клинок и стены.

Что же в остатке? Стихи о стихах? Об откровении, о встрече? Стихи о творении мира, в которых ближайшей родственницей сороки оказывается утка из первой руны «Калевалы» или ворон Теда Хьюза?

И тут пора наконец вспомнить сороку, знакомую каждому из нас чуть ли не раньше всех прочих птиц, а то и слов. Ту самую, что «кашу варила, деток кормила». Варианты бесчисленны, но везде этот древнейший заговор сохраняет круговое движение, выводимое старыми пальцами на детской ладони, воспроизводя разматывание мира из яйца? Из сердца? Из слова? И с загибанием пальцев: этому дала, этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала. Ты мал, невелик. Ты дров не колол, воды не носил. Вот тебе пень (древо). Вот тебе криница (исток). Вот тебе холодная-холодная водица (волны предвечного моря). Трудно в судьбе этого последнего, самого малого не узнать поэтическую родословную Чейгина, проницательно открытую в его стихах Ю. В. Новиковым:

Третье поколеньепо скворечникам селилось,тюрю ело.По еловым отдаленьямна стволах сидело,ку-ка-ре-ка-ло.А в четвертом был дурак,Ну-у-у дурак.Муравьиный спирт не лил,думал.И в ночи, и в белый деньне спал.На березовой хрустинке рисовал.Слово строил…

Страшный финал не привожу: о таких вещах никому знать не дано, даже Шерлоку Холмсу и Вяйнемёйнену.

«…Больше, чем выдох, но меньше, чем звук»

«Осенняя фантасмагория» Ильи Асаева

ОСЕННЯЯ ФАНТАСМАГОРИЯВ. ШаламовуЭто все он виноват –Ранний ноябрьский закат.Осени жалость нервно прижаласьК лютой российской зиме.Где-то под Шуей молча танцуютВальс на плацу при тюрьме.И взмахнул дирижерским кнутом лейтенант,И в роскошных гусарских хабэ с арестантом кружит арестант.Лихо прицелившись, в тонГневно вступает тромбон.Где-то под Шуей в лагерном шумеВальс закрывает сезон.В мерзлую флейту пьяный ефрейторВставил последний патрон.Залп за залпом обрушивал пьяныйСолдатский оркестр.И швырял танцевавших на мерзлый асфальт,И облизывал лица, дождями смывая следы,Злой ноябрь, и строчил разыгравшийся альт,И глумилась преступница-осень над этой бедой,И, шаля, засыпала расстрелянных прелой листвой…Спел последние такты гобой…Это все он виноват –Ранний ноябрьский закат.Где-то под Шуей прапор бушуетЗа недоигранный такт.Злость и усталость густо вмешаласьВ красные лица солдат.

«Нам весело живется, / Мы песенку поем, / А в песенке поется / О том, как мы живем», «Старинный вальс „Осенний сон“ / Играет гармонист», «„Рио-Рита“, „Рио-Рита“, вертится фокстрот. / На площадке танцевальной сорок первый год», «Шарманка-шарлатанка, / Куда меня зовешь?», «Люди Флинта песенку поют», «Мой удивительный сон, / В котором осень нам танцует вальс-бостон» – песенки в песенках. Рифма и размер так согласуются с сюжетом, что «вальс» и похож на вальс, и ложится на музыку вальса. То же и с фокстротами, и с маршами, и просто с песенками («Песенка короткая, как жизнь сама…»). А если попробовать так: «А на площадь / повернули, / а на площади стоит / не компания, / не рота, / не толпа, / не батальон, / и не сорок, / и не сотня, / а почти что МИЛЛИОН!» Это не снабжено музыкой, но всем слышно, что марш. И «марш» рассказывает про марш, зрительно изображая, как собирается шествие вокруг «сорокá мальчиков подряд». Можно и так: «Молоточков лапки цепки, / Да гвоздочков шапки крепки, / Что не раз их, / Пустоплясых, / Там позастревало» («Кэк-уок на цимбалах» Анненского). Длина строки, метр, рифма рисуют танец. А мучительные балаганные отношения гвоздочков и молоточков – устройство, из которого этот танец рождается.

Что это за жанр – стихи о музыке, звучащие именно как эта музыка? Неважно, предшествовала ли музыка словам («И тот, кто с песней по жизни шагает…»), или положены они были на музыку после написания («Бригантина»), или родились вместе с ней («Шарманка-шарлатанка…», «Мы везем с собой кота…», «Песенка короткая, как жизнь сама…»), или были так навязчиво музыкальны (Верлен, Анненский, Хармс), что рука не поднималась положить их на ноты. Песенка в песенке? Песенка о песенке?

Стихотворение Асаева – еще одна такая песенка – рассказывает о вальсе. И звучанием своим тоже диктует вальсовое кружение. Прибавим к этому: поэт исполнял «Осеннюю фантасмагорию» под гитару – и это было похоже на вальс.

За стихотворением Асаева проглядывает «Песенка о ночной Москве» любимого им Окуджавы. И здесь и там – духовой оркестр (Окуджава: кларнет, труба, фагот, барабан, Асаев: тромбон, флейта, альт (труба), гобой). И тот и другой оркестр – власть («Тогда командовал людьми» – «И взмахнул дирижерским кнутом лейтенант»). Оркестрик Окуджавы – утопия, то есть на место охрипшей, несправляющейся власти «командиров» приходят музыка, надежда и любовь. Оркестрик Окуджавы – в гуще, в сердце людей. У Асаева (угодившего во внутренние войска, как Довлатов, бывавшего и в конвое) оркестр охранников расстреливает арестантов. Вероятно, с удобных и зрелищных позиций. Антиутопия. Время года, похоже, тоже сходится: «И облизывал лица, дождями смывая следы, / Злой ноябрь», «Когда свинцовые дожди / Лупили так по нашим спинам, / Что снисхождения не жди». Оркестр Асаева уже не метафорически лупит свинцом по арестантам, и снисхождения ждать от него не приходится. У Окуджавы люди естественно подставляют дождю спины. У Асаева – мертвецы, повернутые лицом к небу. Внешность музыкантов иронически перекликается: «Кларнетист красив, как черт» – лейтенант с «дирижерским кнутом», весьма похожим в этой ситуации на хвост. «Флейтист, как юный князь, изящен» – «В мерзлую флейту пьяный ефрейтор / Вставил последний патрон».

Есть в «Осенней фантасмагории» и иная литературная память: Шаламов. Во-первых, это чуть ли не единственное стихотворение Асаева, в котором он говорит не о себе. Любимый его жанр – послание, посвящение.