Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

на них державных садов: Ораниенбаума, Царского Села, Петергофа, Гатчины. «Но в этом парке не слыхали шума» – такой эпиграф взял Сергей Стратановский к своему стихотворению «Ранней зеленкой, смертозащитной…» Это весна 2000 года. Разгар второй чеченской войны. Ужас случившегося и разлитого по миру не только создал книгу Стратановского «Рядом с Чечней», но громыхнул в чейгинских чащобах: «Тяжеле лепестков / шести Флоренций / на Севере покров / чеченских специй» (тут, полагаю, не обошлось без спецопераций и спецназа).

А потом наступило лето. С его «Прогулкой 60-х». «Ты меня царапнешь садом / князьтаврических чистюль / Ты меня угомонишь / на скамейке белобокой». Снова сорока (сорока-скамейка) и сад. Но есть и другие птички:

…воронья слепая руганьгонит чижика ко мне.Лезет маленький в карман,в нем находит утешенье:глобус, скрыпоньку, печенье,черный ход, где спит смутьян…

То, что предложено беженцу чижику с Фонтанки, напоминает состав шерлокхолмсовской деревянной коробочки. Карманный набор эскаписта: весь мир во мне (глобус), музыка (скрыпонька – уж не Холмса ли – может, Ротшильда?), священный хлеб (печенье), выход – в космос? В смерть? (черный ход). И финал:

Потому идем домой,посему поем и пляшем.Многослойна радость наша,зелены штаны с дырой.

«Идем домой» – это и побег от городской суеты, от «ужасного зноя резин», и возвращение к себе, к корням языка и поэзии, уж и одежда прорастает: «зелены штаны с дырой». Это стихотворение – почти манифест, и финал его откликается в самом конце цикла: «И – не куда, а – с кем идти. Участие дороже цели». Как и слова о Чечне, это неожиданно в устах одинокого странника и болотного летописца, каким кажется Чейгин. Но нет: мы понимаем, что он – человек той эпохи, когда дружба была не мечтой, не декларацией и не мифом, а способом существования.

О чем же цикл? Зачем в нем «Сорока»? Что значит название – «Встреча»? О смене времен года, о смерти, о холоде, о вдохновении, о войне, о музыке, о спасении. Встреча – с миром, со словом, с умершими. «Сорока» будто свивает все это в одно гнездо, сносит все эти драгоценности к себе.

В русской поэзии сорока – не самостоятельный персонаж в отличие от соловьев, лебедей, сов и журавлей, а знак, примета. У Пушкина в двух редакциях неоконченной баллады сорока пророчит встречу. Первая (без предварительных набросков):

По забору вдоль потокаМеж ветвей<Скачет пестрая сорокаИ пророчит нам гостейНочка ночка стань темнееВьюга вьюга вей сильнее[Ветер ветер громко вой]Разгони людей жестоких[У ворот ворот широких]Жду девицы дорогой – >.

Тут рисуется что-то зловещее, из «Зимнего вечера» или «Бесов». Вторая редакция:

Стрекотунья белобока,Под калиткою моейСкачет пестрая сорокаИ пророчит мне гостей.[Колокольчик небывалыйУ меня звенит в ушах,]На заре алой,[Серебрится] снежный прах.

Тут ожидание радостное, из «Зимнего утра». Чейгинская сорока скачет где-то между этими двумя, но все-таки ближе ко второй. Это выдает необычный для Пушкина «колокольчик небывалый». Никогда раньше здесь (или вообще) не звучавший? Волшебный? И то и другое применимо к чейгинской сороке, до которой ничего в мире не было. Есть еще в ее родословной совсем жуткий перепев «Лесного царя» у Бунина («Горе»): «Станет князь, поглядит: / Нет сороки! Но сердце недоброе чует. / Снова скачет – и снова сорока летит, / Перелесьем кочует». Но эта сорока, сколь ни изящно выведена, ничего необычного в плане языка поэзии не несет, поэтому чейгинской она – седьмая вода на киселе.

Что ж взять из родословной? Немного: «пророчит нам гостей» (название чейгинского цикла – «Встреча»), «колокольчик небывалый», «на заре алой» (у Чейгина «капли и грани северной рани», «окись осины»). В общем, тоже негусто.

Может, уже хватит ходить вокруг да около и попытаться прочесть само стихотворение?

Сердце сорокиОсмотрено садомИзведано ветромРазмотано гадом.

Первое – центр и круговорот: сердце, осмотрено, размотано, да и само слово «сорока» предполагает кружки́: полногласное ОРО. Заметим пока без подсказок. Второе – сад, образ не менее важный у Чейгина, чем лес и море. Сад – пересечение, встреча природного и рукотворного. Кто, как не Бог-садовник, обозревает свое творение и видит, что «это (то бишь сердце сороки. – Р. К.) хорошо».

Следующее действующее лицо – ветер. Он – родственник Фету («то ветра немое лобзанье»), его Пушкин и Блок вслед за фольклором рифмовали с «на свете». В мире Чейгина он соединяет одинокие Dinge. Сердце сороки связано со всем мирозданием. И наконец, гад. Вслед за птицами любимейший персонаж Чейгина. Гад – не просто болотная гадюка. У него случается и драконья стать: «я крылья вымыл у ночного гада, / он выпорхнул в окно и поднял свист». Он и комета, и родник: «Натравлена хвостатая повеса – / комета шумная, бежит из родника». Он и гофмановская змейка: «Свил кормушку для солнечных змей». Он разматывает сердце сороки вокруг мира, как слово разматывает вокруг мира сердце поэта, подобное змею Ёрмунганду, что «во мгле морской собой объемлет весь круг земной».

Дальше идут трехстишия, уводящие одновременно на Восток (хокку) и на Запад (аллитерационный стих «Эдды»):

Око сорокиСвито улитойСрамом намыто.

Снова воронка, гнездо, круг с таинственным центром: ОКО сОРОки. Теперь не центробежное «размотано гадом», а центростремительное «свито улитой». Улита – не менее почтенный гость мира Чейгина: «Тихо те, хоботу ветра вдомек / защекотать твою книгу до лика улиты». Ветер – вот истинный читатель и щекотатель твоих книг, и ведь действительно иногда кажется, что стихи эти написаны не для людей (ну или не только для людей). Именно ветер способен прочесть их до последней глубины, а там – лик величайшего в мире смирения, ибо с чем же мы сравним смирение улитки? По смирению дается ей и почтительное имя из Островского и образ – иконный лик. Срам – кажется, тут не к месту. Речь идет о творении мира, при чем тут он? Но срам, стыд – тоже один из стволов-столбов в мире Чейгина. Это кровный признак человека, его проклятие, его плоть и смерть, дающие одновременно и надежду на жизнь вечную в слове. Вот как оплакивает Чейгин Кривулина: «Папа умер у стрекоз / У малиновых заноз / ‹…› / Стыд поди упал на папу / Иль антихрист поднял лапу / Нам не велено шептать…» Или: «Стыд игольчатый тлеет / на твоих светлоглазых стихах, / отраженья твои / в золотых накомарниках неба».

Знамя сорокиОкись осиныЗной паутины.

По цвету это лесное знамя похоже на несмываемые древнерусские коричневатые с блеском чернила, приготавливаемые в «чернильном гнезде». «Для приготовления ‹…› чернил брали куски железа, иногда „нарочито ржавого“, „замки, ключи, пробои, цепи, ‹…› кусьем рассекаа“ и т. д., опускали в сосуд в соответствующий раствор из коры и других элементов, с прибавлением кислот: щей, меди, квасу, уксусу и пр. Куски железа, шедшие на приготовление чернил („чернильное гнездо“), держали на дне сосудов продолжительное время и поливали их все новым отваром („приливом“)»[10]. Стихи Чейгина писаны этими бескомпромиссными ржавыми чернилами: «В пучине осени и голубь боевой / погаснет в небе каплей болевой / и клюв