Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

глядит сквозь ветви, то сосна по контрасту с ним и должна казаться темной, почему же тогда «хоть»? Клонит ко сну – мельница, очнешься – соловей, уснешь – немое лобзанье, проснешься – ночная фиалка, опять отключился – замороженная даль, протрешь глаза – вой ветра. Хотя все элементы и похищены с европейского романтического склада, качели эти или слайд-шоу достойны Андре Бретона или Мацуо Басё. Для Фета такие ряды – исключение, для Чейгина – чуть не единственная возможность: «приснится ночь и принесет на совах / качелей пение, да жизни темный шорох».

И что же? Речь юродивого, нервное листание Мартына Задеки, сны на границе любви, сумасшествия, смерти и музыки, тайный язык охотников, породивший неразгадываемые загадки, – объясняет ли это что-нибудь в поэзии Чейгина?

Может, на эти стихи все-таки надо смотреть как на полноценный иностранный, не ведавший славянских влияний язык? Японский сборник трехстиший XVII века, созданный Басё и его учениками, назывался «Соломенный плащ обезьяны». Как это – плащ из соломы? Зачем плащ обезьяне? Это звучит для нас так же дико, как знаменитые чейгинские «самурайского ветра депеша» или «с рваной подписью варана». Между тем для мало-мальски культурного японца в этом соломенном названии загадочного не больше, чем для нас в словах «Отечественные записки» или «Чукоккала». Может, где-то на курганах, в излучинах, болотах живет народ, для которого язык Чейгина родной и понятный? Что-то вроде блоковских «Пузырей земли»? Но никто из нас с этим народом незнаком. Приходится уйти и с этой дорожки.

Где не поможет история литературы и лингвистика, может пригодиться орнитология. Чейгин – поэт птичий. В самом большом из изданных его сборников, «И по сей день», были обнаружены два журавля (точнее, два упоминания, там был клин, так что на самом деле куда больше, и так со всеми птицами, которые часто – во множественном числе), 2 ворона, 2 скворца и 1 скворечня, 8 ворон (если не считать вороньей семерки и каре ворон), 4 воробья, 2 галки, 8 голубей, включая 1 турмана, 3 сороки, 3 соловья, 1 сойка и 1 топоним – родная деревня поэта – Сойкино, 3 чайки, 1 чиж и 1 чижик (зато какой!), 1 филин, 2 совы, 2 ласточки, 4 петуха, 1 ястреб, 1 иволга, 1 зяблик, 1 черная утка, 2 чирка, 11 птиц вообще (включая птицу Моль и Птицу с заглавной), 3 птахи и 1 пернатая ольха. Не говоря о многочисленных перьях, клювах и крыльях по отдельности. И о первом напечатанном сборнике Чейгина – «Пернатый снег».

У поэта есть птица-кисть («раскрашенная певчая в руке»), птица-казнь («Разговор о крайней мере, / о вороне ветряной», «даже если воронья семерка / оборвет небосвод / и на скатерть положит металл», «где горло мне клювом разбили», «и трижды раз на Кольской мертвой ниве / чирок свистел и рвал над ней висок»), птица-мирозданье («Но мир навис / карнизом вниз, / осатанев от вожделенья, / он был нелепейший каприз / с момента зарожденья. / Он падал турманом на двор»), птица-Бог («еловыми пропитана слезами, / где сам Господь летает вместе с нами», «Но крупный снег, как белопенье Птицы, / на Воскрешенье вышедшей из нас»), птица-мать («мать черная – пичуга очага»), птица-поэт («без бравады верши пеший лет / и трезвее, вино не поймет, / обладай самоличною песней», «на мой подкожный птичий профиль») и, наконец, птица-Слово («„Ты не бойся, я сова, / я тебя укрою в клюве. / Все нездешнее – во Слове, / объяснимое – слова…“»).

И бессмертие свое поэт связывает с птицами. Гораций полагал, что цветение его славы не остановится, пока существует Рим. Державин – «Доколь славянов род вселенна будет чтить», то есть даже не доколь существуют славяне, а доколь русский язык изучается в иностранных школах. Пушкин, как мы знаем, грустно упоминает о хоть одном пиите, и перспектива этого в 1836-м не казалась выдуманной. У Чейгина: «Дружище, мы с тобой не канем, / покуда море сеет прах / стихов моих на взгляды чаек…» Так для кого стихи писаны? Неужто для чаек? А как иначе? И это не ново, ведь у Пушкина мы без труда найдем:

Или (но это кроме шуток),Тоской и рифмами томим,Бродя над озером моим,Пугаю стадо диких уток:Вняв пенью сладкозвучных строф,Они слетают с берегов.

Рим, славяне, пииты исчезнут, а утки и чайки – еще бабка надвое сказала.

Какое же место в этом птичьем мире занимает «Сердце сороки…»? Стихотворение входит в цикл «Встреча». И здесь, у самого порога, сложены вот какие веревочки и ржавые кружки´:

Флейта Глюка рифму греетветкой верного костра.Это голоса кораосыпается и тлеет.

Уж не знакомая ли мелодия из «Орфея и Эвридики» – самое пленительное, что дал Абендланд ушам и сердцам своих обитателей? Если так, то речь о любви, смерти и музыке. Виктор Топоров писал о музыке, разлитой в жизни, которую Чейгин слышал в начале 1960-х. Поэт связывал ее с ритмом и рифмой – той самой деревянной коробочкой для игрушек. Здесь нет почти различия между рукотворным (флейта, костер, рифма – впрочем, и то, и другое, и третье – скорее дары богов, чем человеческие изобретения) и природным (ветка). И далее – клинок, вино, бокал, жало, прорубь, окно – все, кроме жала, – создание человека, но это не артефакты, а рильковские «вещи», Dinge – предметы наедине со Вселенной. Ими полнится мир Чейгина: утро, север, ветер, кровь, голубь, кора, пес, слово, подлодка, пламя, лес, снег, клоповник…

Далее появляются сад и птица – в непривычном и несколько неловком ракурсе:

Совершенно скользкий саддля гуляния опасен.Цвет небес, увы, неясен,там мелькает птичий зад.

Мир отвернулся, на смену любви и музыке приходит хандра. Но это так же естественно, как смена времен года. Вслед за неудобствами приходит скорбь:

Поводырь махорки матернойиз лукошка комья пряживыстроил на скверной скатерти,среди них котенок ляжетпульсом нежности и памяти.Ветер деда за гороюразбирает лист на кладбище.Нищете глаза закрою:не смотри на двор и пастбище –горе местного покроя.

Скорбь тянется вслед за флейтой Глюка. Костер, согревавший музыку в первом стихотворе-нии, не погас. Теперь в мире печали есть «пульс нежности и памяти», даже зимний ветер – не чужой тебе, «деда», так ты его зовешь. Стихотворе-ние кончается тризной: «Ты перекрестись и выпей / ужас тихий из наперстка – / грех Михнова перед Веней» (Евгений Михнов-Войтенко и Венедикт Ерофеев, оба в царстве теней). Если представить поэзию Чейгина как шатер или, скажем, лес, то стихи на смерть друзей – Льва Васильева, Виктора Кривулина, Елены Шварц, Александра Миронова, Константина Кузьминского, Виктора Ширали, Евгения Вензеля – его стволы, столбы, сотворенные из скорби. Из радости сотворены листва и иголки.

Вслед за «матерной махоркой» летит знакомая нам «Сорока», загадка и заклинание, совершенно лесное, лишь сад да знамя напоминают о делах человеческих.

С «Сорокой» в цикл приходит весна. Казалось бы, эти стихи живут на краю вселенной, в глуши ингерманландских болот и разбитых