Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

И почти всегда в центре – лирический герой. В этом его близость Лермонтову, как и в ранней гибели, делающей его лирику особенно загадочной, порой, кажется, внятной только поэту, его матери и немногочисленным друзьям. О себе, о своих взглядах в окно, о своей луне, о своей смерти, о своих друзьях, о своей музыке, о своем Крыме и своей Риге, о своей Снежной королеве и своей Герде. Но сюжет и образы «Осенней фантасмагории» Асаев не мог сделать своими. Здесь первое и важнейшее сходство этих стихов со стихами и прозой Шаламова. «Да, это все говорю я, но на фоне непомерного, и в зле, и в добре». Но они стоят по разные стороны колючей проволоки: после армии Асаев окончил музыкальное училище как хоровой дирижер и, по словам матери, «получил направление на работу с Днепропетровским хором МВД. ‹…› Илья сказал, что МВД с него достаточно!». Во-вторых, Асаева с Шаламовым сближает предмет описания – духовой оркестр. У Шаламова: «Все начинается трубой / Достаточно искусной, / Гудит пастушеский гобой / Задумчиво и грустно. // Гобой – начало всех чудес. / В затейливом сравненье / Он – архитектора отвес / Для музыкостроенья. // И весь оркестр духовой, / Дыханье громобоя, / Идет дорогой звуковой / По голосу гобоя. // Напиток звука свеж и чист, / И это знает каж-дый. / И пьет мелодию флейтист, / Позеленев от жажды. // И геликон ревет, как слон, / Как будто бивни-трубы / Согнуть и свить способен он, / Пока в работе губы. // Хрипун, удавленник – фагот, / Типаж литературный, / И тот дает, разинув рот, / Пассаж колоратурный. // А у кларнета силы нет, / И он почти не дышит, / И только охает кларнет / Все тише, тише, тише. // На нотной лестнице тромбон / Споткнулся в нетерпеньи, / Он позабыл про камертон, / Про скользкие ступени. // Но дирижеру опыт дан, / Наверное, недаром, / И он взрывает барабан / Рассчитанным ударом. // Гудит струной дощатый пол, / И хлопают литавры, / Как будто вышел дискобол / И пожинает лавры. // И сотрясаются окрест / Все горы и все долы, / Покамест духовой оркестр / Играет марш веселый».

У Шаламова: гобой, флейта, геликон, фагот, кларнет, тромбон, ударные. Оркестр Асаева победнее: тромбон, флейта, альт, гобой. Схема перевернута. Тромбон у Шаламова, появляющийся в конце стихотворения, недисциплинированный, вроде даже фальшивит, и дирижеру приходится глушить его ударными. И радостный грохот их передается «горам и долам» «окрест». У Асаева тромбон, как самый агрессивный, «лихо» и «в тон» по приказу дирижерского кнута начинает расстрел. Флейта и там и там в середине. Только у Шаламова флейтист «пьет мелодию», подхваченную у тромбона, а флейтист Асаева держит порох сухим и вставляет в инструмент «последний патрон». А вот гобой, запевала и камертон оркестра, у Асаева заканчивает фантасмагорию – неужели печальным вздохом? «Спел последние такты гобой…» Прибавим к этому: какой-то такт даже не доиграл.

За всем этим видится спор. Шаламов: искусство спасает. Асаев: искусство расстреливает.

Лирика Асаева мрачнее лирики Шаламова. Если Шаламов именно лирику противопоставлял ужасу, запечатленному или задокументированному в его прозе, Асаев в лирике своей соединял страх и восторг, гибель и спасение, себя и своего двойника в ночном окне. А лирика (музыка) почти всегда связана у него со смертью, уходом: «Вытру слезы. Расколдую. / И печаль сниму рукою. / Голос по ветру раздую, / Чтоб в кочующем покое // Плыл фитиль твой одинокий / Нотой вечного свеченья». Для Шаламова смерть суха и безóбразна, для Асаева это магнетическая сила: он никак не может уйти, отвернуться от нее. Шаламов считал, что писатель, прошедший сквозь лагерь, должен быть Аидом, поднявшимся из тьмы, а не туристом-Орфеем, прокатившимся туда и обратно. Но Орфей оглянулся. И в случае с Асаевым он был на всю жизнь поражен красотою на мгновение увиденного. И музыка его, гитара его были связаны с этой тьмой… У судьбы он просил о немногом: «И в полстроки достало бы мне жизни, / И полсвечи, чтоб догорал ночник. / Ни города, ни века, ни отчизны / Не нужно мне – ни отзвука от них. // И только, средством от моих недугов, / Прошу на вечный срок вписать в рецепт: / Гитару! И единственного друга! / И долгий путь, с фонариком в конце».

Что это за путь? Вряд ли земной. Вряд ли посмертный… Путь в темноте, путь к слабо освещенному берегу, быть может, костер в дюнах Рижского взморья, быть может, огонек собственной сигареты, отраженный темным окном.

Но в «Осенней фантасмагории» все иначе. Это не тихое видéние, а кошмар в духе лагерных пейзажей Свешникова, начинающийся, впрочем, почти лирически. Закат, жалость, осень, танцуют, вальс. Чуть ли не вальс-бостон. Единственная улика, незаметенный след Асаева-солдата – указание возможного места: тюрьма где-то под Шуей. ИК № 5 и ИК № 7 в Ивановской области? И само слово «Шуя» очень тут уместно – какие рифмы! Шуей вальс открывается: «Шуей – танцуют»; Шуя в центре: «Где-то под Шуей в лагерном шуме»; и в финале: «Шуей – бушует». От обманчивой гармонии и музыки – к какофонии – и к бешенству убийц над трупами.

У дирижера – кнут, танцующие – в «роскошных гусарских хабэ». Те, кто должен был ходить по кругу, руки за спину, – вдруг вальсируют (тоже по кругу) в чем-то «роскошном» и «гусарском». Это и есть начало фантасмагории, ее головокружительного до тошноты полета. Потому что первый такт безобразен заменой дирижерской палочки на кнут, а потом круг описан, и гусарским оказывается хабэ – стандартная казенная одежда как солдат, так и зэков. А к слову «казенный» у Асаева нашлась единственная для него возможная рифма: «Казенная утварь, казенное утро, / Казенная совесть, КАЗНЕННЫЕ МЫ!!!»

Далее вступают инструменты: тромбон – «лихо прицелившись», мы поначалу и не понимаем, метафора это или прямое значение, и вплоть до «последнего патрона», вставленного во флейту, не можем решить.

«Залп за залпом обрушивал пьяный / Солдатский оркестр. / И швырял танцевавших на мерзлый асфальт, / ‹…› / …и строчил разыгравшийся альт…» Теперь уже понятно: происходит массовый расстрел под музыку. Альт вторит пулеметчику, который в популярном вальсе, тоже с кокетливыми внутренними рифмами, «строчит» за «синий платочек».

Тема музыки и насильственной смерти (не героической, а от грубой уголовщины) не нова: «О, как задрожала эта терция и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым… (курсив мой. – Б. Р.)».

Зарезать, украсть… Не обаятельно ли с такой музыкой? Что, если вслушаться внимательно в эту божественную «си», которую возьмет, неужели